Ей прекрасно известно, как он выглядит, когда тяжело болен или когда настолько пьян, что едва может говорить. Она знает, как слезятся его глаза, когда он болтает о своем отце, и как его большое суровое лицо смягчается, когда он смотрит на их дочерей. Она видела его безбородым юношей в девятнадцать лет, и в качестве новоиспеченного папаши в двадцать два, и в глубоком горе, когда в свои тридцать два он остался без отца. Именно Эльза обнаружила первые седые волосы у него на висках. А когда закрыли шахту, она обняла его и сказала, что вместе они преодолеют все трудности. Стаффан был неотъемлемой частью ее жизни. Отцом ее дочерей. А сейчас он лежит там среди них, одно из каменных изваяний, и она понимает, что потеряла его…
Эльза никогда ни к кому не испытывала ненависти. Она никогда не понимала, как вообще можно нанести вред другому человеку. Но в это мгновение ей ужасно хочется убить пастора Матиаса собственными руками. У нее появляется страстное желание лишить его жизни, но перед тем увидеть страх в его глазах.
Один из спящих шевелится во сне, и Эльза сбрасывает оцепенение. Погрустить она сможет и потом. Ей надо найти Айну – сейчас это единственное, что имеет значение.
Но сколько Эльза ни шарит вокруг глазами, она не видит ее.
Если Айна не здесь, где же тогда она может находиться?
Неужели взялась за ум?
Эльза сразу отбрасывает эту мысль, сколь бы привлекательной та ни казалась. Знает, что это не тот случай.
Потом она замечает дверь с другой стороны церкви, ведущую в часовню.
Она закрыта.
Эльза идет на цыпочках вдоль стены, чтобы не разбудить никого из спящих. Несколько человек ворочаются и вздыхают во сне – но они, наверное, давно привыкли к разным ночным звукам после всех тех ночей, что провели бок о бок с другими, дыша с ними одним воздухом.
Подойдя к двери, Эльза кладет ладонь на ручку. Металл холодит пальцы.
Дверь беззвучно открывается – и первое, что она видит, это Айна.
Густые темные волосы вуалью закрывают ее лицо. Она лежит, скрючившись, на полу перед маленьким диваном. Эльза не узнает надетое на ней платье. Белое, напоминающее старинную ночную рубашку, оно не имеет никаких украшений или вышивок и плотно обтягивает ее тело.
На диване сидит пастор Матиас.
Его красивые серые глаза смотрят на Эльзу. Он выглядит абсолютно спокойным. Будто давно ждал ее.
– Доброе утро, – говорит пастор Эльзе.
Она стоит совершенно неподвижно, не зная, что сказать. Наконец выдавливает из себя:
– Доброе утро.
Матиас глядит на ее сумку, потом снова смотрит ей в лицо. Эльза понимает, что лгать нет смысла.
– Вот и пришел этот день, – говорит он спокойно.
Айна еле заметно шевелится, и при виде дочери, спящей у его ног, Эльзу охватывает такая злоба, какой она никогда в себе не подозревала.
– Я забираю Айну с собой, – заявляет Эльза ледяным тоном. – Я забираю свою дочь с собой, и ты не сможешь остановить меня.
– Она – взрослая женщина, – отвечает пастор Эльзе, в то время как Айна трет глаза и приподнимается на локте. – Она вправе поступать, как сама захочет.
Айна садится и таращится на Эльзу с таким видом, словно увидела привидение.
– Мама? – бормочет она растерянно хриплым после сна голосом.
– Айна, – говорит Эльза, все еще не спуская глаз с пастора. – Мы уезжаем в Стокгольм. К Маргарете.
Айна переводит взгляд с матери на Матиаса. А тот кладет ей руку на голову. И когда Эльза смотрит на них, от боли у нее сжимается сердце. И дело не в его костлявой ладони на ее волосах, а в том, как она уставилась на него. Словно он – само солнце.
– Не прикасайся к ней! – кричит Эльза. Она сама слышит, как резко и истерически звучит ее голос. Безумная старая женщина – так, наверное, она выглядит со стороны.
Айна снова смотрит на Эльзу; ее взгляд стал пустым и мертвым.
– Сейчас моя семья здесь, – говорит она матери, и та не узнает голос дочери. Это не ее Айна. Не та девочка, которая, когда ей было четыре года, со слезами на глазах умоляла разрешить ей взять домой соседского котенка. Не та Айна, которая еще совсем недавно устраивалась у матери на коленях, чтобы та могла расчесать ей волосы. И не та Айна, у которой под кроватью лежат подшивки журналов с закладками.
Это чужой человек.
Рука пастора по-прежнему покоится на ее голове. Он, как и раньше, выглядит абсолютно спокойным.