Немного спустя я оставила в покое график и начала печатать набросок записи в блоге о нашем первом дне. Интересно, согласится ли Туне, если мы в качестве иллюстрации используем фотографию ее лодыжки? Это, конечно, в какой-то мере пóшло, но с другой стороны, почему бы и нет? Пусть все видят, что мы занимаемся не самым простым и безопасным делом. Хотя, пожалуй, хватит и снимков разрушенной лестницы. Если повезет, мы сможем сделать их после обеда, когда закончится дождь. Все равно нужно вернуться в школу и поискать потерянную Туне рацию.
Я таращусь на одно и то же предложение уже, наверное, минут с десять. Звук хлещущего по крыше дождя действует убаюкивающе, и я зеваю, прикрывая рот тыльной стороной руки. Нетрудно понять, почему Туне заснула. Мне, пожалуй, самой стоит сделать то же самое… В таком состоянии от меня мало толку.
Рюкзак лежит у моих ног – и манит к себе.
Почему бы мне не посмотреть листочки из церкви? Они ведь тоже часть нашей работы, часть всей этой истории. Да и заниматься ими интереснее, чем писать текст для блога или составлять перспективный график производства…
Выключаю компьютер и тянусь за рюкзаком, а потом медленно и осторожно расстегиваю молнию, чтобы капли воды, усеявшие рюкзак, не стряхнулись внутрь и не попали на бумаги. Те кажутся такими тонкими, что мне даже страшно их доставать. А вдруг на них попадет жир с пальцев? Архивариусы и библиотекари обычно используют перчатки, занимаясь старыми документами, но у меня с собой ничего такого нет. Однако так хочется почитать их, что руки дрожат…
Нет никакого страха перед Господом. Только любовь.
Первый лист сродни тому, что я и Эмми рассматривали в церкви. Похоже, это проповеди. Пастор Матиас писал, зачеркивал и снова писал. Судя по всему, он строчил черновик за черновиком, оттачивая свои идеи, подобно любому автору. Язык напыщенный, но содержание не оставляет равнодушным.
Переворачиваю лист.
Это, скорее всего, было написано Матиасом в другом состоянии. Никаких зачеркиваний, все рождалось на одном дыхании, и почерк тоже другой – более размашистый, буквы крупнее, словно человек пребывал в состоянии сильного душевного подъема.
Господь всегда требовал жертв от своих приверженцев. Путь к спасению души труден и тернист. Он пролегает сквозь тьму. Только осмелившись пройти через долину смертной тени, можно заново родиться чистым на другой стороне; лишь спустившись во тьму, можно найти свет.
Истинный путь малопривлекателен. Он извилист и тяжел. На нем отсеиваются ленивые и слабые в вере. Остаются лишь самые достойные, чья вера по-настоящему сильна.
А рядом с ним вас постоянно поджидает дьявол. Он рыскает вокруг с невинным ликом и елейным голосом. Он будет нашептывать вам в ухо: «Следуй за мной, и ты познаешь все мирские удовольствия. Сможешь хоть на время отвлечься от своих проблем. Зачем думать о вечности?»
Его слуги прячутся среди вас. Они будут обращаться ко злу, существующему в вас, умолять и просить. Но вы должны сохранять твердость сердца и слушать только глас Божий. И не слушать ложь, которая, подобно меду, станет литься из их уст, когда они будут пытаться затуманить ваш разум, чтобы внести смятение в ваши души. Укрепитесь в вере своей и следуйте за светом истины.
Вы – его воины. Вы – его избранники. Но вы должны добровольно идти за ним. Вы не можете спрятаться за спинами других в ожидании блаженства. Царствие Небесное вам не гарантировано. Нельзя пускать на самотек вашу мирскую жизнь. Вы должны пройти сквозь тьму, дабы суметь увидеть свет. От вас требуется желание узреть его врагов в своем подлинном обличье и сокрушить их со всей божьей силой и гневом.
Я облизываю свои пересохшие губы и переворачиваю лист. Небо освещается яркой вспышкой молнии. Медленно считаю «один-два-три-четыре», и только тогда все прочие звуки вокруг заглушаются громкими раскатами грома. Гроза бушует прямо над нами.
Листочки лежат как попало, словно кто-то намеренно перепутал их. На следующем – отнюдь не продолжение наскоро написанной проповеди, а что-то другое. Я даже не понимаю сначала, что именно. Такое впечатление, словно я вижу писанину ребенка. Беспорядочные каракули. Несколько фигур напоминают примитивные изображения человечков, но все это кажется абсолютно бессмысленным.
Странно… Что, рядом с тем, кто записывал свои мысли на этих бумагах, был ребенок?
И я сразу невольно вспоминаю Биргитту Лидман.