По мнению мамы, я ничего не замечаю; но я вижу, что с каждым новым днем та становится все более усталой и обеспокоенной. Мама старалась не показать этого, когда ты была здесь, поскольку не хотела тебя волновать, но я слышала, как она жаловалась Дагни на проблемы с деньгами и что папа не нашел никакой новой работы. Если ситуация не улучшится в ближайшее время, я, пожалуй, окажусь в положении бедняжки Карин Энглунд.
И знаешь, потом, казалось, произошло чудо, поскольку, когда я подумала про это, пастор Матиас посмотрел прямо на меня, и создалось впечатление, словно он точно знал, о чем я размышляла. Он сказал нам тогда – хотя, по-моему, главным образом, обращаясь ко мне, – следующее:
«Для всех у Господа найдется дом. Никто из вас не должен беспокоиться, что с вами случится подобная беда. Если ваши семьи потеряют свои жилища, церковь станет вам домом. Если родители и братья с сестрами покинут вас, мы станем вашей семьей. Господь позаботится обо всех».
Он говорил так искренне, что я поверила его словам – и впервые за много месяцев почувствовала себя спокойно.
После нашего собрания я немного задержалась, и пастор Матиас поблагодарил меня, поскольку я так хорошо помогаю ему с группой, ведь отчасти благодаря мне к нам присоединилось много молодежи. Он сказал, что никогда не преуспел бы без меня, подумай только! Я прямо не знала, как мне ответить, но он, похоже, как обычно, сам понял мои мысли и лишь улыбнулся. А затем добавил, что я смогу сама выбрать стихи для следующей встречи! Причем любые, по собственному желанию. Но он предложил сначала посмотреть Песнь Песней Соломона и выразил уверенность, что она наверняка мне понравится. Я не успела еще это сделать, но не сомневаюсь в его правоте. Поскольку он никогда не ошибается. Но подумай о предложенном мною имени. Руфь! Оно, пожалуй, не слишком европейское, но она же стала царицей, в конце концов, несмотря на все трудности, поэтому оно царское – что, по-моему, еще лучше!
Сейчас мне надо идти и читать Песнь Песней Соломона и постараться выбрать стихи. С нетерпением жду ответа!
Сейчас
Я просыпаюсь.
Сердце громко бухает. Промаргиваясь, я немного приподнимаюсь в спальном мешке, чтобы окончательно прогнать сон, а потом вытягиваю руку и прикасаюсь пальцами к ткани над моей головой. Я не в машине, а в палатке.
Что разбудило меня?
Вокруг темно. Понятия не имею, сколько сейчас может быть времени, но утренний свет еще не проник сквозь тонкую материю стен. Внутри чувствуется запах человеческого тела и дождя, сохранившийся в воздухе после дневной грозы.
Слышу, как Туне меняет во сне положение тела.
– Туне?
Никакого ответа.
На какое-то мгновение, когда я фокусирую взгляд на скрючившемся силуэте подруги, мне кажется, что ее глаза блестят в темноте, что она, не шевелясь, уставилась на меня. Мое сердце тут же начинает биться еще сильнее, но секунду спустя я убеждаюсь, что стала жертвой собственного воображения. Просто еще не проснулась до конца. Она спит.
Обычно я не пробуждаюсь среди ночи – для меня привычно работать допоздна. Но сейчас у меня ощущение, что я спала, а потом меня словно резко выдернули из сна; что я внезапно оказалась один на один с окружающим миром, потому что все другие спят. Мой слух обострен до крайности, и я машинально прислушиваюсь.
Шаги.
«Там никого нет, – говорю я себе. – Ты же знаешь, что там никого нет».
И сама не верю в это.
Я не призналась Эмми, что, по-моему, видела кого-то, рьяно отрицала это и в итоге попросила ее уйти, – но страх не покинул меня даже после того, как я закрыла двери грузового отсека автофургона. Неприятное ощущение не покинуло меня даже тогда, когда небо немного просветлело и закат придал ему розовый оттенок. Нам не удалось развести костер на мокрой земле, и пришлось разогревать еду на спиртовке. Пока мы ели, я говорила не особенно много, в основном наблюдая за другими, за тем, как они болтали с набитыми ртами, посыпая булыжники хлебными крошками. И прежде всего – за Эмми.