Когда мы все втроем оказываемся внутри, нам едва хватает места, чтобы двигаться. Эмми окидывает взглядом помещение.
– Никакой раковины, – говорит она. – Или туалета.
Наверное, все мы сейчас подумали об одном и том же – во всяком случае, мне так кажется. Здесь, в тесной крошечной комнатушке, сталкиваешься с действительностью, которая никого не сможет оставить равнодушным.
– Ну и жизнь, – тихо бормочет Эмми, а мне кажется, что это мои собственные мысли эхом отдаются от стен. – Ну и дьявольская же жизнь…
Меня удивляет ее реакция. Хотя, с другой стороны, ей всегда нравилось заботиться о других, пока это для нее ничего не стоит. И вообще, гораздо проще сочувствовать мертвым людям, невинным жертвам, уже давно переместившимся в мир иной. Для такого много усилий не требуется. Или просто дело в том, что почти невозможно без сострадания думать о судьбе Биргитты Лидман, стоя меж этих стен…
Дыхание Туне становится спокойнее. Похоже, она не зря присела. Наклоняется над поверхностью стола, проводит по ней пальцами и говорит:
– Здесь что-то есть.
Я пододвигаюсь ближе, склоняюсь над ним и щурюсь, впиваясь глазами в темное дерево.
Вижу некое подобие рисунков, будто кто-то рисовал кончиками пальцев жирные неровные линии. Но они сделаны мелом, и нажимали на него с такой силой, что иногда он крошился. Рисунки сильно повредило временем, но я все равно могу понять, что передо мной. Человечки. Похоже на детские каракули; рты изображены как черные дыры.
Внезапно мне становится невыносимо находиться здесь.
Я ничего не говорю – боюсь, что попросту стошнит, – и протискиваюсь мимо Эмми через дверь наружу. Свежий воздух, по идее, должен немного привести меня в чувство, но близость лачуги Биргитты по-прежнему дает о себе знать. Я стою снаружи, смотрю в сторону лесной опушки и глубоко вдыхаю, пытаясь очиститься от ощущения мрачного тесного жилища. И стараюсь не думать о наивных рисунках, увиденных на столе. О ребенке, заточенном в теле взрослой женщины, оказавшемся в ее власти, тогда как не осталось никого, кто мог бы позаботиться о ней. Не думать о том, как напугана она была, какой страх испытывала, когда не понимала, что происходит, а ее привязывали к столбу посередине площади, и о первом камне, который…
Кто-то кладет мне руку на плечо, и я поворачиваюсь.
Ожидаю увидеть Туне, но это Эмми. Я узнаю́ выражение ее лица. Я видела его таким прежде, тысячи раз. Она всегда так смотрела на меня – пока мое сердце не начинало биться спокойно, а дыхание не приходило в норму, – когда я поздними вечерами приходила в ее общажную комнату со своими проблемами, со всем, что накипело на душе.
– Нам нужно забрать Туне назад к машинам, – говорит она. – И накормить ее завтраком.
Это удивляет меня.
– Да, – соглашаюсь я, придя в себя. – Да, само собой.
Снова заглядываю в лачугу. Туне по-прежнему сидит, склонившись над столом. Ее волосы упали вперед, закрыв почти все лицо. Больная нога вытянута вперед.
Снова переступив порог, я слышу ее бормотание. Такое впечатление, словно она разговаривает сама с собой, как будто отвечает на вопрос в ходе затянувшейся беседы.
– Туне? – произношу я неуверенно, не зная, как вести себя.
Она даже не поднимает на меня взгляд, прикованный к поверхности стола. И делает одно и то же движение рукой, повторяя его, словно по шаблону. Подойдя ближе, я вижу, что происходит. Ее палец двигается по контурам одной из нарисованных фигур. Снова и снова.
– Туне? – говорю я опять, уже громче.
Она замирает и смотрит на меня. Моргает, словно заставляя себя собраться с мыслями. Ее обычно прожигающий насквозь взгляд сейчас рассеянно скользит по мне, словно не замечая. Так в свое время бабушка смотрела на людей своими полуослепшими от бельм глазами.
– Да? – говорит Туне.
От волнения у меня начинает чесаться тело. Я откашливаюсь.
– Мы решили вернуться и позавтракать. – Это звучит так, словно я разговариваю с ребенком. – Ты голодна?
Она кивает и пытается встать; когда задевает травмированную ногу, ее лицо искажает гримаса боли.
– Черт, – машинально выдает Туне. Впрочем, выглядит она как обычно, если не считать признаков усталости на лице и мокрых волос.
– Ты можешь опираться на меня, – говорю я ей. – Кстати, нам все равно надо сегодня в дом священника, так что мы заодно проверим, нет ли там палки, или клюки, или чего-то похожего.
– В противном случае мне остается надеяться, что ты обстругаешь какую-нибудь старую сосновую ветку, – кряхтит Туне, еле заметно улыбаясь. – Чего стоят все твои тренировки, если ты не сумеешь этого сделать?