– Никому ничего не сказав? – уточняет Макс.
– Они, видимо, пытались, – говорит Роберт с уверенным видом. – Но если стены блокировали радиосигнал…
– Мы не знаем, что все было именно так, – возражает Макс. – Я не верю…
– Им просто пришлось поспешить, – перебиваю я его. К злости, все еще властвующей надо мной, примешиваются чувство облегчения и угрызения совести.
Какая трусость. Какая ужасная трусость. Мое мнение об Эмми, конечно, оставляет желать лучшего, но я и представить не могла, что она может поступить столь трусливо. Она же всегда старалась добиваться своего любой ценой. В ее понятии, цель оправдывает средства. Ей хотелось доставить Туне в больницу, а я не соглашалась. Поэтому она позаботилась о том, чтобы я не смогла встать у нее на пути.
Что ж, пожалуй, это и к лучшему. Я ведь действительно беспокоилась, чего тут скрывать; не хотела, чтобы с Туне все зашло так далеко, стало столь опасно. Эмми поступила правильно. В этом я никогда не призналась бы ей, но могу признаться себе. Да, я догадывалась, насколько плохо обстоит дело. И когда сегодня утром увидела Туне в доме Биргитты, ее отсутствующий, остекленевший взгляд, и услышала бессмысленное бормотание… Само собой, у меня машинально возник вопрос, принимает ли она по-прежнему свои таблетки.
Мы сможем справиться без Туне, пытаюсь я убедить себя. Можем снимать и без нее. Мы в состоянии собрать достаточно материала для поддержания проекта на плаву, пока она поправляется. Что страшного в том, что она уедет домой на несколько дней раньше? Ей это не понравится, но ведь так будет лучше. Туне сможет участвовать в съемках, когда они начнутся по-настоящему.
Услышав знакомый звук, я сначала ничего не понимаю. Разворачиваюсь в сторону дороги; краем глаза вижу, что Роберт и Макс делают то же самое.
Это шум мотора.
Когда с другой стороны площади появляется фургон, он выглядит словно нарисованный – контраст с окружающим пейзажем слишком разительный, словно он прибыл из другого времени. Хотя так и есть на самом деле. На водительском сиденье я вижу Эмми; вижу, как она поворачивает на площадь и еще немного сбрасывает скорость. Останавливает, паркуется рядом с другим фургоном и отстегивает ремень безопасности.
– О’кей, – говорит Эмми, выбравшись наружу. – Я сожалею. Я могу все объяснить. Я…
Она смотрит на нас, затем озирается вокруг. Ее взгляд останавливается на втором фургоне и открытой двери его грузового отсека. Эмми снова переводит взгляд на нас, медленно-медленно; наконец он замирает на мне.
– Где Туне? – спрашивает она.
Сейчас
Проходит несколько секунд, прежде чем я обретаю дар речи снова. Макс успевает раньше меня.
– А разве она не с тобой?
Волосы Эмми небрежно уложены в конский хвост, и у нее небольшие влажные пятна под мышками. Она блуждает взглядом между нами, словно ожидая признания, что мы шутим и что Туне сейчас появится из-за наших спин.
– Нет, – говорит Эмми и качает головой, оглядываясь на второй фургон. – Она была… она была здесь, когда…
Я хлопаю глазами, смотрю на Эмми, на ее машину и оглядываю площадь.
– О чем ты говоришь? Разве ты не ездила с ней… в больницу?
Эмми облизывает губы и пялится на нас.
– Нет, я… – Снова оглядывается. – Она осталась здесь, когда я уехала. Это произошло час назад.
Я знаю, что зря надеюсь, но все равно направляюсь к палатке и открываю ее.
Там пусто. Естественно.
Я выпрямляюсь, потом вздрагиваю, внезапно осознав всю реальность происходящего.
– Итак, где ты была, черт побери? – спрашиваю Эмми.
Она не отвечает, делает несколько шагов от своей машины и, повышая голос, словно полностью не полагается на него, говорит:
– Туне? Эй!
От последовавшей за этим тишины звенит в ушах.
– Эмми, – говорю я. Произнести ее имя для меня становится чуть ли не пыткой. – Если ты не отвозила Туне в больницу, то куда в таком случае ездила?
Прежде чем она успевает ответить (если вообще собиралась это делать), Роберт спрашивает ее:
– Как долго тебя не было?
С его голосом что-то не так. И с поведением тоже. Он почему-то опустил взгляд. И явно не выглядит удивленным.
– Что вы делаете? – шепчу я.
– То, что необходимо делать! – взрывается Эмми. Ее взгляд из остекленевшего становится злобным, а рыжий конский хвост в солнечном свете напоминает стоп-сигнал.
– И что же конкретно? – Это уже спрашивает Макс.
Эмми не смотрит на него – ее взгляд направлен на меня.
– Кому-то надо что-то делать, Алис! Ты же не хочешь ничего слушать.
Я только качаю головой и криво усмехаюсь.
– Естественно, – бормочу. – Само собой. Конечно, во всем виновата я. Не так ли?