– О’кей, – соглашается Роберт. – Но нам надо убрать в сторону скамью и при этом постараться не разбудить их.
Я встаю и беру скамью за один конец. Затем мы оба пытаемся поднять ее, но получается скверно. У меня не хватает сил удержать мою часть скамьи, и та со страшным шумом грохается на пол.
Я смотрю на Эмми, но она даже не пошевелилась. Макс также остался лежать на своем месте, храпя с присвистом.
Открываю тяжелые двери. Внутрь потоком устремляется свежий воздух; я жадно вдыхаю его, наслаждаясь запахами весеннего утра и не так давно закончившегося дождя. Все окрестности залиты чистым белым светом – такой бывает, пожалуй, лишь в промежутке между началом апреля и началом мая.
Выхожу на лестницу, внимательно глядя, куда ставлю ноги. Снаружи царит полный штиль, ни травинки не шевельнется.
Роберт следует за мной; я слышу, как он закрывает за собой двери. Поворачиваю голову.
– Готово? – Мой голос звучит почти весело.
Но Роберт смотрит не на меня, а куда-то в низ лестницы. Я пытаюсь отследить его взгляд.
Из-за ночных дождей пыль на ступеньках превратилась в глину, уже начавшую подсыхать на утреннем солнышке.
И на ней ясно видны несколько следов.
Мой мозг менее чем за секунду прорабатывает все возможные варианты. Отпечатки достаточно очерченные и, скорее всего, оставлены человеческими ступнями. А могут ли они принадлежать зверю с удлиненной лапой?.. Но нет. Мы не видели никаких животных с тех пор, как оказались в границах города.
Кто-то побывал здесь. В последние несколько часов.
Я смотрю на Роберта. Его лицо абсолютно спокойно. Он обходит меня и спускается вниз по ступенькам, а потом садится на той, где следы, и изучает их вблизи.
– Что это? – слышу я голос Эмми и вздрагиваю. Она, очевидно, спала не очень крепко.
Эмми стоит в дверном проеме прямо позади меня и смотрит на Роберта. Похоже, осознание увиденного занимает у нее несколько больше времени, чем у нас, но когда до нее доходит, она мгновенно бледнеет и, ничего не говоря, тоже спускается вниз по лестнице. Я торопливо оглядываю окрестности. Вокруг нет ничего, кроме пустых домов и покачивающейся растительности, оживающей после ночного дождя, но это зрелище все равно не успокаивает меня. На нас глазеет тысяча пустых окон. Я поворачиваю голову влево и вправо, пытаясь обнаружить хоть какое-то движение, хоть уголком глаза заметить что-то подозрительное, но все тихо и спокойно.
А тем временем Эмми успевает спуститься до конца лестницы и отойти от нее на пару шагов. Садится на корточки возле отпечатка ноги в обуви и наклоняется над ним. Затем вытягивает вперед руку и извлекает из глины что-то маленькое.
– Мел, – говорит она тихо.
– Что?
Я толком не слушаю ее, поскольку лихорадочно шарю взглядом по сторонам. Страх обострил мое зрение до предела.
– Это грязный мел, – уточняет Эмми, поднося его ко мне поближе.
– Он, наверное, застрял в ее подошве, – говорю я. И тут меня осеняет мысль. – Он из школы, – продолжаю я горячо. – Там, на полу в классных комнатах, лежит раздавленный мел.
– По-твоему, это…
Я перебиваю Эмми.
– Если мы вчера слышали в эфире Туне, – говорю я, – то ей требовалось вернуться в школу. Она же потеряла там свою рацию, когда провалилась сквозь лестницу.
Окидываю взглядом Сильверщерн. Отсюда он выглядит почти как самый обычный город в пору весеннего цветения. Но если присмотреться…
– Ведь именно там она получила травму, – продолжаю я. – И там нашли ее мать. Нет ничего странного в том, что она направилась туда.
– О чем речь?
Макс еще не вышел на лестницу; он по-прежнему наполовину стоит в тени.
– Здесь была Туне, – отвечаю я. – Ночью. Я думаю, она в здании школы.
– Нам неизвестно, что это была Туне, – возражает Эмми. – Следы вполне мог оставить кто-то из нас. Они с таким же успехом подходят и твоей обуви, Алис.
– А мел? – спрашиваю я. Сама слышу, сколь эмоционально это звучит.
– Мы не знаем, по-прежнему ли она в школе, даже если мел остался от нее, Алис, – отвечает Эмми.
– Но это лучшая зацепка, какая у нас есть, – не сдаюсь я. Смотрю на других. – Мы должны проверить, по крайней мере.