– ЭММИ, ОТВЕТЬ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!
А тихий голос в моей голове шепчет:
«Она теплая, потому что еще не успела остыть».
– Пожалуйста, – молю я. А кто-то уже отталкивает меня в сторону и кричит: «Эмми?!» А я даже не слышала, как он подошел, но это не играет никакой роли, поскольку весь мир словно перестал существовать для меня, и я ничего не слышу и не вижу, кроме ее пустых, смотрящих куда-то вверх глаз.
– Эмми? – шепчет Роберт, перестает трясти ее и отпускает, словно лишившись сил. Безжизненное тело с шумом опускается на спину, и это самый ужасный звук, который я когда-либо слышала.
Роберт не отрываясь смотрит на нее; я не вижу его лица.
– Что… – слышу я позади себя, стоя на коленях на пыльном деревянном полу. – Ох!.. – ошарашенно восклицает Макс у меня за спиной, а потом повторяет то же самое тихо: – Ох…
Какое-то время мы молчим и не шевелимся, словно пытаемся подражать Эмми, а затем я протягиваю руку и прикасаюсь к ее обнаженной лодыжке.
Кожа уже начала остывать.
Сейчас
Макс закрывает ей глаза.
Этим действием он как бы ставит точку в произошедшем – и я опять возвращаюсь в реальный мир, обретаю способность видеть, слышать и говорить.
Роберт резко встает и уходит. С шумом раскрывает находящуюся справа дверь и исчезает в прячущейся за ней классной комнате. Я приподнимаюсь, намереваясь последовать за ним, но Макс не позволяет мне этого сделать.
– Оставь его… – начинает он спокойно и немного хрипло, но не заканчивает фразу.
Я смотрю на Эмми, не в силах оторвать от нее взгляд. Как будто во мне срабатывает некий омерзительный инстинкт, потребность раз за разом получать подтверждение того, что мне уже известно.
– Я не понимаю, – шепчу сама себе и пробую произнести это снова и снова. – Я не понимаю. Я не понимаю.
Наверное, это и есть шок?
Я хватаю Макса за руку с такой неистовой силой, что ему должно быть очень больно, но он даже бровью не ведет. Его лицо остается столь же безучастным, лишенным эмоций, как и голос. У меня внезапно возникает потребность заставить его реагировать, почувствовать то же самое, что чувствую я. Мне хочется царапать его, кричать ему в лицо…
Он смотрит на меня, как лунатик.
– Я не понимала, что это может случиться, – бормочу я хрипло и всхлипываю, – не понимала, не представляла, что так могло получиться, даже не догадывалась, насколько серьезно она пострадала; я просто…
Отпускаю его руку и чувствую, как мое тело трясется, словно в припадке эпилепсии. Макс, похоже, наконец приходит в себя; я, словно сквозь туман, вижу, как он начинает двигаться, чувствую, как он осторожно обнимает меня, и я пытаюсь вырваться, но одновременно мне хочется, чтобы кто-то утешал меня…
Как это обычно делала Эмми.
– Нам надо… – начинает Макс, и его голос дрожит от слез. – Нам надо накрыть ее чем-то, чтобы она не…
Я вытираю глаза, пытаюсь успокоить дыхание. Потом немного отодвигаюсь от Макса, высвобождаюсь из его объятий и встаю на трясущиеся ноги.
– Я поищу, – говорю, не глядя на нее – не могу больше.
Направляюсь к комнате, откуда пришла. Ее двери распахнуты настежь после того, как через них прошли Роберт и Макс.
Смотрю наружу в окно, через которое попала внутрь, и представляю себе, как бросаюсь из него вниз, но сразу выбрасываю эту мысль из головы.
Эх, если б время можно было вернуть назад… Всего на несколько недель…
Удалить злополучный е-мейл, не отправив его.
Запретить себе искать ее новый электронный адрес.
Вернуться назад в то мгновение, когда я сидела у компьютера, положив пальцы на клавиатуру, вся в сомнениях, и голос разума шептал мне в ухо:
– Не проси ее ехать с тобой. Не делай ей это предложение. Просто напиши, что скучаешь. Что сейчас чувствуешь себя лучше. Что всегда будешь благодарна ей за все, сделанное ею для тебя…
Моя нижняя губа подрагивает, я с силой кусаю ее – и поступаю так раз за разом, пока рот не заполняется вкусом крови и пока все мое внимание не переключается на новую боль. На ватных ногах подхожу к стоящей в дальнем углу кровати и останавливаюсь перед ней. На ней по-прежнему лежат простыни, и при виде больших выцветших пятен крови на них к горлу подступает тошнота.
Я не могу взять их, чтобы обернуть Эмми. Они не годятся. Для такой цели нельзя использовать ничего с кровью, ничего, напоминающего о событиях прошлого, о жестокой реальности, окружающей нас. И меня абсолютно не волнует, появилась ли кровь из разбитого носа или пораненной на школьном дворе коленки, осталась ли она после матери таинственного новорожденного младенца или принадлежала убитой Биргитте.