— Привет, вы новенькие? – Несвойственные для меня слова сползли с языка, как что-то липкое и тягучее. Но ответом мне послужила надменная тишина. Их безразличие сбило меня с толку, что я некоторое время стояла в немом остолбенении, а затем, покачав головой, просто вышла из общежития. Уж не знаю, кто эта странная четверка и что они делали в Додж Холл, но надеюсь их больше не встречать.
Август шел на убыль, постепенно передавая права сентябрю. В воздухе витал первый запах осени, сливаясь с ароматами уходящего лета; еще пара дней и хозяйка увядания останется единственной владелицей здесь. По пути в библиотеку, я наблюдала, как первокурсники стайками перетекают между корпусами. Их легко было различить в толпе: горящие энтузиазмом глаза, громкие голоса и самоуверенный вид – глядите, я студент! Вчерашние школьники, сегодняшние юные взрослые, еще не вполне понимающие, куда они попали. Кто-то вырвался из-под родительской опеки и начинал вкушать плоды самостоятельности. Я сама год назад была такой, только вот родительской опекой я не могла похвастать; моя ранняя самостоятельность оказалась вынужденной.
Кивнув библиотекарше миссис Айвз, будто мы были старыми подругами, я направилась в читальный зал. Весь прошлый год я пропадала здесь, иногда задерживаясь до поздней ночи. Библиотека походила на убежище: стеллажи, заполненные знаниями, могли укрыть тебя от невзгод, в ее лабиринтах было приятно затеряться, спрятавшись от реальности. Не скажу, что меня привлекал эскапизм, возможно, только после смерти отца, когда я пыталась забыться, но все остальное время реальность казалась мне привлекательнее. Лишь ночные смены в отеле и вечный недосып временами превращали мою жизнь в сюрреалистический сон. Я ощущала себя зажатой между временем и пространством, как Алиса в кроличьей норе. А иногда чувствовала себя призраком, чьим проклятием стало блуждать по особняку и видеть, как у других движется жизнь. Но в отличие от призрака у меня хотя бы есть возможность что-то изменить.
Вот так я размышляла, словно брела над туманной пропастью, разверзшейся в моей голове, тщетно пытаясь ухватиться хотя бы за одну мысль. Но мысли переплетались между собой подобно веревочным периллам подвесного моста, скакали и путались. В полудремотном состоянии я искала мысль, которая должна была стать моей «красной нитью Ариадны», способной вывести из лабиринтов сознания к концентрации и выполнению задания по древнегреческому. Только начало триместра, а профессор Уивер постарался превратить наши жизни в ад, задав на дом перевод какого-то философского текста. Я вглядывалась в слова и грамматику, но смысл упорно ускользал от меня. Помассировав переносицу, я отложила словари и открыла учебник по античной философии. Но это решение привело к более провальному результату. Смысл высказываний великих древних умов сейчас для меня был непостижим. Как древние мужи могли рассуждать о таких сложных материях? Неужели, мне это тяжело дается, потому что я женщина? Я усмехнулась своим мыслям. Глупо предполагать, что пол влияет на способность воспринимать и обрабатывать информацию. Возможно, я просто устала. Меня раздражала невозможность сосредоточиться. Мои мысли витали где-то далеко.
Сложив книги стопкой, я отправилась блуждать по книжным рядам, в надежде поймать беглянку-концентрацию, но ноги несли меня сами, и, в конечном счете, я оказалась у знакомого стенда. Пальцы привычным жестом потянулись к потрепанному корешку, и книга приветливо легла в ладони, словно старая знакомая пожала мне руку, и обнажила передо мной хорошо известные строчки:
«Ты, мама, не сердись, коли тебя я
Перегоню… Душа горит скорей
К груди отца прижаться грудью нежной».
Я полистала книгу еще, пока не наткнулась на те самые болезненные слова:
«Дитя мое… Не Менелая волю,
Как раб творю… Эллада мне велит
Тебя убить… Ей смерть твоя угодна,