Первого сентября неожиданно стало холодно, и хотя в этих широтах жара всегда резко сменяется осенней прохладой, никто не ожидал, что в первый же принадлежащий хозяйке тления день, она так сразу запустит свои ледяные пальцы в бывшие владения лета. Для меня же это было очевидно, ведь в последние несколько дней по утрам землю укрывал густой туман, и лил дождь. В преддверии сентября Илис Виртанен поистине превратился в Цербера, который сорвался с цепи и норовил вгрызться мне в глотку, если что-то шло не так по его разумению. Он отчитывал меня и Эллу по мелочам, орал на Силлу и других горничных, а мне просто хотелось воззвать к эриниям, богиням мести, чтобы они пришли и вздули этого белобрысого засранца. Но, увы, они так и застряли в преисподней, где царит властительница грез[2], поэтому мне оставалась только смириться со своей участью и выслушивать очередные нотации, мечтая о том, что кто-нибудь отправит владельца «Лангхуса» в Вальхаллу раньше времени. Причиной помешательства мистера Виртанена стала подготовка к большому фестивалю источников в Силвер-Фолл, куда каждый год съезжались жители соседних городов, а в этот раз должны были пожаловать члены Ассамблеи гостиничного бизнеса, потому-то Илис лез из кожи вон, чтобы сделать гостиницу идеальным местом их пребывания.
Фестиваль источников привлекал туристов не только потому, что в этот период в Силвер-Фолл проходила грандиозная ярмарка, их так же манило действо, полное загадок и покрытое флером древних тайн, имевшее место в Академии. Когда-то Гай Вайлдвуд вместе со своим обществом любителей античности вознамерился возродить древний культ богинь Персефоны и Деметры, поэтому каждый год двадцать третьего сентября проводил празднество, которое называл «Элевсинскими мистериями»[3]. Сложно сказать, какие именно Вайлдвуд проводил обряды на своих собраниях, это хранилось в строжайшей тайне.
Первый ректор Академии Филипп Олдерс был намерен не только продолжать традиции Вайлдвуда, но и хорошенько заработать на этом. Каждый год на территории кампуса собиралось огромное количество людей, желавших стать частью «мистического действа», попробовать искусственный подслащенный напиток, имитирующий кикеон[4], посмотреть концерт и представления, где разыгрывалось похищение Персефоны, а может даже поучаствовать в них. Мой отец критиковал отношение Академии к этой сакральной традиции и говорил, что многие даже не понимают, чему мистерии посвящены, что это воспевание жизни и смерти, а не способ заработать или надраться до чертиков. Как можно то, что зародилось еще во времена крито-ахейской эпохи[5], превращать в фарс, в продажу сувениров и в студенческую попойку? Праздник в Академии длился в течение трех дней, этого было вполне достаточно, чтобы отдать дань почтения Гаю Вайлдвуду, положившему начало традиции, и хорошенько подзаработать на нужды Академии. Лишь однажды празднество омрачилось неприятными событиями, и нынешнему ректору Вильяму Степлтону пришлось сократить период празднования. Это случилось за год до моего поступления. Какой-то четверокурсник перебрал алкоголя и свалился в источники, а выбраться уже не смог. Тогда этот инцидент как-то слишком быстро замяли, в любом случае, я не помню большого скандала, хотя, возможно, потому, что в тот период я переживала смерть отца, и до какого-то неизвестного мальчишки мне де́ла вовсе не было.
Не оставалось никаких сомнений, что мистер Чандлер обязательно захочет ставить «Ифигению» на фестивале, еще бы, столько зрителей. От пропуска его лекций у меня возникало чувство, что негласно я признаю себя виноватой. Мой бунт слишком затянулся, а ведь мистер Чандлер все еще оставался моим преподавателем, и мне предстояло сдавать экзамен по его предмету.
Сегодняшний рабочий день выдался просто ужасным. Илис Виртанен гонял нас с Силлой по холлу, заставляя то снимать, то снова развешивать декорации в виде осенней листвы, шишек и ягод, сам же тем временем притворялся Ганнибалом[6], направляющим свою армию, а гостиница являла собой неприступные Альпы, которые нужно было преодолеть, то есть украсить к фестивалю. Конечно, сам он палец о палец не ударил, не пристало «великим полководцам» напрягаться. Он гордо стоял, раздавая указы: «снять», «повесить», «нет, никуда не годится, все-таки снять»; и высказывался по поводу того, как анатомически неправильно растут наши руки. К концу рабочего дня дикое желание собрать свой убогий скарб и помахать на прощание жгло мне внутренности. Увы, учеба в Академии все еще требовала денег. Когда зал был, наконец, украшен, мои колени предательски дрожали. До конца рабочей смены оставалось всего ничего, заселяющихся не было, поэтому я позволила себе заняться заданием по античной литературе. Чугунная голова уже склонилась над строчками, в которых Аристотель рассуждает о сложностях повествования в «Илиаде» Гомера, упоминая его корабли[7], когда противный телефонный звонок выдернул меня из призрачных владений Морфея.