— Ванесса у меня кое-что украла, — после затяжного молчания тихо произнесла я.
— Что?
— Жизнь, которая должна была принадлежать мне.
— Мистер Кайе, ге́незис, а не гене́зис, — распалялся профессор Уивер, стирая пот с лысины. — Неужели так сложно запомнить? А вот в би́блиос гене́сиос – библейской родословной, мы ставим ударение на второй слог. В самом деле, мы же здесь не «дамский греческий» изучаем.[9]
— Откуда мне было это знать? — буркнул Бастьен, надеясь, что профессор его не услышит.
— Если бы вы потрудились хоть раз открыть учебник, вы бы это знали. Я, конечно, понимаю, что вы ведете бурную музыкальную деятельность, но, увы, поставить вам зачет по новогреческому за ваши музыкальные успехи я не могу.
Профессор Уивер был из тех преподавателей, которые считали, что оценку по его предмету нужно, действительно, заработать. Уже немолодой, но поджарый, с лысеющей головой, профессор был болен языками. В Академии он преподавал не только новогреческий, но еще латынь и древнегреческий, а сколько помимо этого он знал языков, сложно было сказать. Его губы превратились в тонкую линию от неудовольствия.
— Ну, кто же может это прочитать? — громко спросил профессор Уивер.
Когда наши с Ванессой руки одновременно взметнулись вверх, в его голубых глазах проскользнуло недоверие. Увы, несмотря на справедливость к ученикам, иногда казалось, что где-то глубоко внутри профессор относится к тем древним мужам, которые верили, будто обучение – чисто мужское занятие. Несмотря на его уважительное отношение к девушкам в нашей группе, порой закрадывалось сомнительное чувство, что эти голубые глаза, будто подсвеченные изнутри Средиземным морем, вопрошали: «Маленькая моя, ну что же ты можешь знать?» Я его не винила, учитывая, что этот человек полжизни провел в трудах античных мыслителей. Я давно привыкла, что равенство – это такая же хрупкая материя, как страницы в многовековых книгах: одно неловкое касание, и останется лишь прах. Ванесса глянула на меня с вызовом, и наглая ухмылка исчертила ее лицо. Она была хороша в греческом, но куда ей было соперничать со мной, той, чьи предки были родом с солнечного Лесбоса. Отец с детства говорил со мной на языке его семьи, Ванесса это прекрасно знала. И все же, здесь, прилюдно, она бросала мне вызов. Профессор Уивер будто специально тянул время. Остальные студенты уставились на нас в немом ожидании: Лео Чандлер широко распахнув глаза и плотно сжав челюсти; Бастьен Кайе нахально, от былой его неловкости не осталось и следа; Матиас Нуаре приоткрыл рот от удивления.
— Nai[10], мисс Теодорис, — наконец улыбнулся профессор. — Прочтите до точки, а затем скажите, что должно стоять вместо пропуска.
Выкуси, Агилар. Я мазнула по ее лицу победным взглядом, лишь бы увидеть, как ее наглая улыбочка растаяла, подобно снегу под палящим солнцем.
— I génesi tis archaías mythologías syndéetai me,[11] — начала я неспешно и с выражением. Такой приятный и родной язык. От него будто мутилось в голове как от узо[12], а во рту чувствовалась сладость спелых оливок.
— Efcharistó[13]. А теперь, скажите, что бы вы поставили на месте пропуска?
— Относительное местоимение pou, — не раздумывая выпалила я, уверенная, что точно не ошиблась.
— Хорошо, — протянул профессор Уивер, отойдя подальше от доски, где красовалось предложение, и задумчиво вгляделся в него.
Я злорадно улыбнулась, глядя прямо на Ванессу. Может теперь ты перестанешь выпендриваться, стерва? Она ответила мне снисходительной улыбочкой, медленно поднимая руку.
— Да, мисс Агилар? — профессор направил на нее заинтересованный взгляд своих голубых глаз.
Ванесса оперлась ладонями о парту и медленно с грацией королевы поднялась, демонстрируя аудитории точеную фигурку. Окинув всех присутствующих взглядом, будто убеждаясь, что все лица обращены к ней, и выдержав драматическую паузу, она четко и с расстановкой, словно отдавала приказ, произнесла:
— При всем уважении, сэр, но не pou, а ton opoíon, ведь нам нужно местоимение, изменяющееся по родам.
— Очень хорошо, мисс Агилар, — профессор Уивер был впечатлен. Я почувствовала, как все глаза в аудитории направились на меня, и прикусила губу, чтобы не расплакаться от досады. Какая самоуверенная дура. Вот ты снова облажалась, Дэйн, можно ли было опозориться больше? Ванесса снова прилюдно меня раздавила, причем на моем поле боя. «Разве она не гречанка?» – послышались шепотки. «Как она могла не знать?» – «Вот позор-то!» – «Ванесса – красотка». Но весь внешний шум терялся в громыхании одной отчетливой мысли в моей голове. Мысли, которая пульсировала красным пятном, как яркие мазки пылающего пожара на картине Томаса Коула. Мысль, что я хочу убить Ванессу Агилар. Придушить прямо здесь собственными руками.