— Это всего лишь ошибка, Дейн, — Зои сочувственно похлопывала меня по плечу, но я отмахнулась от нее, словно от назойливой мухи. Подруга обиженно поджала губы, не понимая, чем же она заслужила мою злость. Но дело было не в ней, а в том, что я еле сдерживала слезы, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Я просто устала, а насмешливые взгляды продолжали меня преследовать, даже когда греческий подошел к концу. Лео Чандлер пытался меня нагнать, но я избегала его, потому что мне было стыдно, ведь я использовала его секрет для того, чтобы поссориться с его отцом. Наверняка, он уже знал об этом. Но сейчас оправдываться или извиняться перед Лео у меня просто не было сил.
Мы с Зои сидели в лекционном зале, битком набитым девушками, предвкушающими очередную остроумную лекцию мадам Фурнье. Я очень сожалела, что так и не пришла к ней в субботу, потому что работала, но с нетерпением ждала нашей встречи. Болтать с Зои, нервно теребившей свои волосы, совсем не хотелось, и мой взгляд стал блуждать по аудитории, цепляясь за лица. Наконец, он наткнулся на что-то неуловимо знакомое. Четыре девушки: короткостриженая, блондинка, ярко-рыжая и черноволосая. Девушки с пиджаками Versace, которых я встретила на днях в Додж Холл, сидели поодаль и хранили абсолютное молчание, в отличие от других девиц, ожидавших начала лекции. Я тихонько толкнула Зои локтем и кивнула на четверку.
— Не знаешь, кто они такие?
Зои, явно обрадованная, что я снова с ней разговариваю, оставила свои волосы в покое, и кивнула.
— Это «Горгоны», — шепнула она мне, будто ее слова были величайшей тайной.
— Я и так вижу, что это горгоны, — закатила я глаза. — Я не про пиджаки спрашиваю.
— Да нет же, девчонки. Все в Академии их зовут Горгонами, они что-то типа странного тайного общества. О них мало что известно, помимо того, что они из богатых семей. Их постоянно обсуждают на форуме, но правда ли то, что пишут, я точно не знаю. Вон Александра Ионе́ску, — она указала на готессу, — говорят, что она из Румынии и будто бы является родственницей расстрелянной семье Чаушеску.[14] Эмили Маккин, та, что рыжая, вроде внебрачная дочь ирландского политика. На форуме пишут, что она мешала ему вести компанию, вот он ее подальше и отправил. Сьюзен Стотт – дочка какого-то политика в Уэльсе, сославшего ее сюда, потому что он снова решил жениться, а ее мать запер в психушке, — девушка с длинными белыми волосами обернулась к нам, будто услышала свое имя, и Зои мгновенно замолчала. Бледно-серые глаза Сьюзен смотрели абсолютно без интереса и какого-либо выражения.
— А та, с короткими волосами? — спросила я, когда Стотт отвернулась.
— А это – Саманта Лэйн. Говорят, что ее отец убил ее мать и сидит в тюрьме, а Саманту сюда направили на бюджетной основе.
— Но ведь это частная Академия, и бюджетных мест здесь раз-два и обчелся. Только те, кто подавался на грант, могут позволить себе оплатить обучение.
Зои пожала плечами.
— Может это все лишь сплетни.
Сплетни или нет, но эта четверка невольно притягивала взгляд. Было в них что-то такое, чему я не могла дать названия. Таинственность? Загадочность? Шепотки стихли, когда в лекционный зал вплыла высокая фигура мадам Фурнье. Ее бледная кожа все так же мерцала, персикового цвета рубашка с кружевными манжетами и высоким воротником подчеркивала тонкую талию, темная юбка-солнце в пол – ни дать ни взять Прозерпина[15] с картины Данте Габриэля Россетти, лишь глаза не темные, а как у Афины…Когда я выполняла задание мадам Фурнье по эпитетам у Гомера, я наткнулась на «Илиаду» Кэролайн Александер, первой женщины, которая перевела этот труд на английский, и в своем переводе она даровала глазам Афины «цвет мокрых камней». Вот и глаза мадам Фурнье были цвета мокрых камней. Когда ее высокая фигура предстала перед нами, а рассказ плавно потек, все окончательно притихли, укачиваемые на волнах ее голоса. В этот раз преподавательница решила вернуться назад, в догомеровское время, к первоначальным поэтическим формам. Пеан – гимн в честь Апполона, гипорхема – песня, аккомпанирующая танцу, гименей – брачная песня и, наконец, френос.
— Погребальная или заупокойная песня, та, что исполнялась над трупом троянского героя Гектора, убитого Ахиллом, и та, что торжественно звучала на похоронах самого Ахилла. Это плач, вырывающийся изнутри, плач по погибшим и убитым.