Найти кабинет преподавательницы античной литературы, и правда, не составило труда, стоило спросить кого-то из пробегавших мимо студентов; возле ее двери расположился целый музейный стенд с информацией об античных лириках и трагиках: Арион, Алкей, Сапфо, Софокл, Эсхил, Еврипид; стенд о развитии комедии, историографии Геродота, Фукидида, Ксенофонта; римские творцы: Энний, что бессовестно переделывал греческие образы Еврипида и Эсхила, Плавт, Цицерон, Катулл и, конечно, Вергилий. Студенты с интересом изучали эти стенды и тихо переговаривались, я могла догадаться почему. Мадам Фурнье оформила его с особой, свойственной только ей экспрессией.
Я набрала побольше воздуха в легкие, готовясь постучать в узорчатую дверь, которая сама, как по волшебству распахнулась и из нее выпорхнула Эмили Маккин.
— О, — удивленно протянула она, столкнувшись со мной. Зеленые, цвета летнего мха у источников, глаза, обрамленные полукружиями длинных светлых ресниц, широко раскрылись. А затем эти самые ресницы быстро затрепетали, напоминая крылья мотылька. — Изабелла, мы еще кого-то ждем?
«Изабелла»? Эмили отодвинулась в сторону, позволяя мне проникнуть во владения мадам Фурнье. Я чувствовала себя воришкой, нежданным гостем, кем-то, кто незаконно явился во дворец царицы Савской.
Внутри кабинет оказался на удивление просторным. Приглушенные тона стен контрастировали с яркими ковриками на полу. Мадам Фурнье высилась над широким столом, за которым восседали остальные Горгоны: Александра Ионеску, Сьюзен Стотт и Саманта Лэйн; перед ними раскинулись книги, от чайных чашек поднимался горячий пар. Девушки уставились на меня в немом изумлении, кажется, взгляд Саманты выражал крайнее возмущение тем, что я посмела нарушить их уединение, казавшееся идиллией.
— А, мисс Теодорис, — сказала мадам Фурнье, и ее губы растянулись в радушной улыбке, а взгляд серых глаз показался мне открытым и приветливым. — Проходите, не стойте в дверях.
Я вошла в эту обитель знаний и направилась вслед за ней к огромному книжному шкафу, попутно разглядывая кабинет. Винтажные шкатулки соседствовали на одной полке со старинным глобусом; ветхие книги гармонично выстроились рядом с бюстом Гомера. Там же ниже полкой расположилась целая лаборатория из стеклянных ретро-бутылочек: интересно, зачем они нужны мадам Фурнье? На стене красовалась деревянная рамка с высушенными бабочками, приколотыми к подложке изо мха; в этом удивительном месте нашлись даже свечи в канделябрах и бюсты творцов античности.
— Здесь так необычно, — вырвалось у меня.
— Мне приятно, что вы находите мой кабинет необычным, — она протянула мне старинный документ. — А вот этого вы не найдете нигде. В целом мире их, возможно, остались единицы, а может быть, это единственная уцелевшая копия.
Я с великой осторожностью коснулась документа.
— Что это?
— Трагедия Еврипида «Эрехтей»[8], точнее это одна из первых копий. А если еще точнее, это оставшиеся уцелевшие фрагменты.
— Утраченная трагедия?
Мадам Фурнье утвердительно кивнула, вздернув брови.
— И вы даете ее мне? — Я не могла поверить, что держу в руках такое сокровище. — Но почему?
— Скажем так, от вашей большой любви к «Ифигении». Думаю, той, кто так восхищается жертвой дочери Агамемнона, следует изучить и эту трагедию. Конечно, выносить ее отсюда не стоит, но вы могли бы приходить сюда и читать документ здесь.
Я вскинула удивленный взгляд на мадам Фурнье, и меня встретила все та же улыбка Мона Лизы.
— И я не помешаю?
— Вовсе нет, идемте, я представлю вас девочкам.
Эмили успела вернуться и теперь все четверо смотрели на нас. Александра глядела без особого интереса, как и Сьюзен Стотт, которая, казалось, вообще витала в облаках, а вот во взгляде Саманты Лэйн сквозило недоверие и подозрительность. Некая враждебность, как у хищника готового броситься на тебя в любой момент. Когда мое имя повисло в воздухе, произнесенное мадам Фурнье, двери кабинета распахнулись, и на пороге очутилась Ванесса. Ее брови удивленно поползли вверх.