— Странно, что тебя это волнует. Хотя постой, тебя же не волнует ничего, кроме самой себя. С чего бы тебе понимать меня? Ты же привыкла решать свои проблемы за чужой счет.
— По крайней мере, я иду вслед за своими мечтами, и делаю все для этого, в отличие от некоторых.
— Да неужели? Воровство — тоже следование за своими мечтами? — Я демонстративно закатила глаза.
— Все еще злишься, милая? — Не смотря на, казалось бы, приветливость ее интонации, я знала, что это лишь маска.
— Серьезно? Ты еще удивляешься? — Мне хотелось вылить свой кофе ей прямо в лицо, но хватило благоразумия, чтобы не сделать этого у всех на виду.
— Вообще-то нет. Ты всегда была злопамятной, предпочитая обвинять в своих бедах других, да и делать все, как говорили другие. Например, твой папочка.
— Пошла к черту, Ванесса, — выплюнула я и толкнула ее плечом, направляясь прочь из кафетерии.
— Сегодня сбор драматического кружка, — бросила она мне в спину. — Мистер Чандлер решил, что мы будем ставить трагедию Еврипида «Ифигения в Авлиде»…
Внутри все сжалось, и я резко остановилась. Во-первых, как я могла забыть, что сегодня сбор? Во-вторых, я весь прошлый год уговаривала мистера Чандлера, нашего учителя истории, поставить «Ифигению», но вместо нее мы разыгрывали какие-то миниатюры. «Ифигения в Авлиде» была любимой трагедией моего отца. Мы не раз обсуждали ее, и отец, посмеиваясь, сравнивал меня с главной героиней. История была о том, как жадный царь Агамемнон хотел пойти войной на Трою, а всему виной Елена, которую троянский принц Парис выкрал у брата Агамемнона. Но случилось так, что флот царя не мог сдвинуться с места, потому что богиня Артемида наслала на греков безветрие. Гадатель сказал, что Артемида требует человеческой жертвы, и Агамемнон должен был принести в жертву свою дочь Ифигению. Царь долго сомневался, и даже поначалу отказался от этой идеи, но было поздно. Ифигения, можно сказать, сама согласилась лечь на жертвенный камень, идя на поводу у любви к отцу. Когда ветер вновь наполнил паруса, греки уверовали, что жертва принята.
Мой же отец говорил, что я походила на Ифигению, всегда выбирала то, что «должно», а не то, что «хочется». Для меня ответственность была превыше всего. Но откуда Ванесса узнала, что мистер Чандлер решил ставить именно эту трагедию, если обычно постановки обсуждались на всеобщем сборе? Я резко обернулась и встретилась взглядом с серыми глазами, за которыми укрылась насмешка. Ванессе нравилось меня дразнить, мне это было известно.
— Даже не надейся, Деянира. Роль Ифигении ты не получишь. Я уже поговорила с мистером Чандлером, и это с моей подачи мы будем работать над трагедией. Пара слов о покупке декораций, и он согласился поставить ее только при одном условии, что главная роль будет моей.
Сначала я не поняла, что чувствую. Боль? Разочарование? Злость? Нет. Это было что-то сильнее. Это была жгучая ненависть и ярость. Ну почему? Почему проклятая Ванесса всегда портит мне жизнь? Почему она забирает то, что принадлежит мне, и почему чертова вселенная до сих пор не восстановила справедливость? Ванесса знала, как для меня важна эта роль. Она всегда это знала, но за что истязала меня, мне было невдомек.
— Радуйся, Ванесса Агилар, — проговорила я тихо, практически ощущая, как яд струится по губам. — Радуйся, пока есть возможность. Когда-нибудь ты пожалеешь обо всем, что сделала.
— Ты мне угрожаешь? — Она глядела на меня, прищурившись, но без враждебности.
— Можешь считать и так.
Резко развернувшись, я пошла прочь, и меня вовсе не заботило, сколько людей видели эту сцену.
Моя злость сменилась изумлением. Этот лекционный зал едва ли отличался от остальных аудиторий: видавший виды потертый линолеум, по которому прошлось не одно поколение; скамьи с партами расставленные полукругом рядами спускались вниз к помосту, где должен был стоять лектор, и огромная доска в самом центре. Только вряд ли хотя бы одна из тех аудиторий когда-либо вмещала почти полсотни девушек. Глазами я выхватила лишь несколько мужских фигур, что затесались среди этой пестрой шумной толпы, благоухавшей, словно розовый сад. Ядовитый розовый сад. С первого ряда, завидев меня, с глупой улыбкой махала Зои, занявшая места нам обеим.