— Ты должна быть хорошей девочкой, поняла?
Я закивала, ведь это стоило того…наверное, мне так казалось.
Дэвид никогда не разрешал называть его отцом, говорил просто звать Дэвидом. Вскоре после свадьбы мама сменила свою и мою фамилию на фамилию Дэвида, так что, в конечном счете, мы стали полностью «принадлежать» ему. Своего у меня ничего не осталось. Ничего. Даже я сама себе перестала принадлежать, но это мне пришлось понять гораздо позже.
Дни превращались в месяцы, а месяцы в годы. И все это время походило на жизнь в клетке со львом, который пребывал в спокойствии только будучи сытым. А насытиться он никак не мог. В первый раз Дэвид пришел ко мне в комнату, когда мне было восемь. Я что-то натворила, но сейчас никак не могу вспомнить что. Его дыхание отдавало кислятиной вперемежку с дымом сигар, которыми он обычно затягивался, сидя в кабинете. Я не совсем понимала, что он делает. Его шершавые пальцы холодили мне бедра, а я таращилась на него, не зная, как реагировать. Дэвид сказал, что я была плохой девочкой, и теперь я должна лежать молча, и ни в коем случае не говорить маме, иначе она расстроится. А я не хотела расстраивать маму. С тех пор это периодически повторялось, когда мама уезжала по работе, а он напивался и заваливался ко мне в комнату. Но по-настоящему он тронул меня, когда мне было двенадцать, и мое тело начало предательски округляться, напоминая о том, что потихоньку я становлюсь женщиной. Я уже знала, что творит Дэвид, но противиться не могла. Мама ни о чем не догадывалась, а может она была слепа, как бывают слепы влюбленные женщины. Каждый раз, когда она оставляла меня на Дэвида, я сжималась, ожидая очередного истязания. Я не могла никому сказать. Даже Дейн.
Однажды она, не подозревая, спасла меня от очередных приставаний Дэвида, просто постучавшись в дверь. В тот день Дэйн и подарила мне этот дневник, а еще подарила надежду. Надежду, что я смогу спастись, смогу стать сильнее и дать отпор, потому что у меня была Дейн. Мы были друг у друга. Дейн всегда вдохновляла меня и придавала сил жить дальше, и мне не хотелось разлучаться с ней. Во мне проснулось нечто, дремавшее до этого времени. Это нечто знало, что нужно делать. Оно велело мне драться до последнего, уничтожать, иначе будешь сама уничтожена. В тот же день я сказала Дэвиду, что если он еще раз меня хоть пальцем тронет, я сдам его полиции. В тот момент я видела, как ужас застыл в его глазах, он понимал, чем для него это обернется. Тогда же я стала неудобной. Вечером за ужином я сообщила, что собираюсь поступить в Академию Вайлдвуд, на это мама сказала, что и речи быть не может. «Чем вы собираетесь заниматься после, молодая особа?» – спросила мама со своей каменной суровостью. Дэвид поддержал маму и начал свою компанию против меня, убеждая ее, что меня нужно отправить в другое учебное заведение. Юридический в Монреале выглядел для них привлекательно, особенно для Дэвида, ведь чем дальше я была, тем спокойнее ему бы жилось. Моя фигура давно утратила невинность детства, перескочив через нескладность юности. Она стала женской, созревшей, словно сочный плод. И Дэвиду это перестало нравиться. Теперь он лишь мечтал избавиться от меня. Однажды я предприняла попытку шантажа, сказав Дэвиду, что если он не даст мне денег на обучение в Академии, то я расскажу маме о том, что он делал со мной. Но мерзавец подготовился. Он сказал, что если я проболтаюсь, то ему уже будет нечего терять, а значит, он утянет и меня с собой на дно: он отравит мою маму и обставит все так, будто это сделала я. Теперь он радовался, каждый раз ощущая свою власть надо мной. Мне было страшно за маму и горько за себя. Я боялась, что даже если уеду в Монреаль, ничего не помешает Дэвиду причинить вред моей матери. Я была уверена, что он пообещал сделать это не просто так, он явно вынашивал эту идею.
Чувство безнадеги поселилось глубоко в моем сердце, мне не за что было цепляться кроме Дейн. И то, как я поступила с ней… мне нет прощения. Мне пришлось украсть ее проект, чтобы осуществить свой план. Я знаю, Дейн меня не простит, но так и должно быть, я сама не могу себя простить. Ведь проект – лишь верхушка айсберга. До этого я сделала кое-что гораздо хуже…
Наша с Ванессой дружба зародилась в седьмом классе. Я была новенькой, с которой никто не хотел общаться, потому что у всех сложились свои компании, да и мне было сложно находить общий язык с другими людьми. Мои одноклассники мне казались ограниченными, и я не давала им ни малейшего шанса себя проявить. Что до Ванессы, то у нее совсем не было друзей, ее просто не любили: ей и завидовали, и хотели быть ею, и тихо ненавидели, потому что семья ее считалась богатой. Ванесса же гордо держала голову, вышагивая на километровых каблуках, и не придавала значения косым взглядам. Ей было все равно, на меня в том числе. Я никогда не собиралась дружить с высокомерной Ванессой Агилар. Но, будто Тихея, богиня случая, все решила за нас. Или сама Ванесса так решила, насильно сделав меня своей подругой, но я и не была против. Помню, как на уроке литературы мне на стол упала записка. Раскрыв ее, я сначала не поняла, что это. «Агилар – грязная шлюха. Она дает всем в туалете. Фу, тупая овца. Подпишись, если согласен. Иначе тебя покарает Бог» – кричал клочок бумаги, а под ним пестрели подписи всех моих одноклассников. Я буквально слышала этот голос. Он мог принадлежать только Энн Вулдридж, дочери пастора Вулдриджа, омерзительной святоше, которая свое гадкое поведение прикрывала богом. Она и меня бы прокляла за мою любовь к древности, в которой по ее мнению было слишком много распутства. Святоша Вулдридж никому не давала прохода в школе со своими последователями, которых она периодически собирала на лужайке возле школы, распевая песни под гитару и призывая всех остальных «грешников» покаяться. Я смяла листок и попыталась бросить в урну, но, на мое несчастье, он не долетел.