Как только мы покинули тайную комнату, которую отныне я и стала так называть, то рука потянулась набрать номер Оливера. Ответил Кристофер.
— Как называлось то общежитие, где жил Бенни? — быстро выпалила я.
— Понятия не имею, погоди, я спрошу Оливера.
Всего несколько секунд прошло, как в трубке зазвучал другой голос, но это время замерло и растянулось, когда я увидела дверь своей комнаты. «Убийца» – гласила надпись из неровно вырезанных букв. Дыхание в груди сперло.
— Дейн, это Оливер.
— Да, — еле слышно выдавила я, тупо уставившись на эту надпись.
— До того, как Бенни нашли мертвым, он жил в общежитии, которое позже сделали женским. Оно называется…
— Додж Холл.
Весь следующий день Лори отдирала буквы, что, казалось, намертво пристали к нашей двери. Чем громче она ругалась, тем отчетливее слышались интонации выходцев с Гаити. Мама Ло без стеснения сыпала проклятиями, и досталось даже Элейн Максвелл, которая решила прокомментировать ситуацию с угрозами. Она рискнула предположить, что, может, я и правда виновата, уж они с девочками из клуба дебатов давно это обсудили. Лори послала старосту ко всем чертям и порекомендовала пойти вымыть свои «грязные патлы», как она выразилась, а не соваться к ней со своим никому неинтересным мнением. Я же не могла больше этого выносить. Мало мне было ощущения, что я схожу с ума. Тихий шепот теперь слышался еще и в ночные смены в «Лангхусе», в те минуты, когда казалась, что весь мир погрузился в царство Морфея. Фраза «нужно просто выспаться» превратилась чуть ли не заклинание. Немного потерпеть, всего несколько дней, а там я покину гостиницу навсегда. Буду спать и учиться, как нормальный человек. Наверное, любой уже слетел бы с катушек, но я оставалась достаточно спокойной, что тоже меня пугало. Разве не должны меня беспокоить эти странные галлюцинации? Разве не лучше было мне обратиться к врачу? Возможно, но я считала, что это усталость. Мы с Горгонами все чаще встречались у Изабеллы в кабинете, где за ее любимым необычным чаем обсуждали абсолютно разные вещи. После этих встреч я, будто вдохновленная Меле́той, музой размышлений и опыта, а, может, и дочерями Мнемозины[2], наполнялась какой-то внутренней силой и энергией. Стало ясно, что в их компании мое самочувствие улучшается, и я старалась меньше находиться в одиночестве.
Чем больше мы проводили времени в нашем тайном месте, тем сильнее меня увлекали идеи, которыми делились Горгоны. Их притягивало то, что Вайлдвуд делал в этой комнате, и мы нередко спорили о ритуалах, что он мог проводить с другими орфиками. Иногда я заставала девочек за перешептыванием, и это еще раз подтверждало мои мысли о чем-то тайном, что они тщательно охраняли от меня. Однажды я стала свидетельницей странного диалога между Самантой и Алекс, которые сидели в библиотеке и не видели, как я укрылась за стеллажами. Александра спрашивала, все ли Сэм приготовила к их походу. «Даже больше, я уже все отнесла на место, Изабелла будет…» — тут она запнулась, потому что за моей спиной раздалось громкое покашливание. Алекс и Сэм обернулись.
— Привет, — радостно прощебетала Эмили, и, прошмыгнув мимо меня, уселась рядом с девочками. — Ты тоже сюда шла, Дэйн?
Я почувствовала, как краска залила лицо. Они поймали меня за подслушиванием, но не придали этому никакого значения, будто ничего и не случилось. Алекс махнула мне, указывая на стул рядом с собой.
Надо признать, что каждую из них мне удалось узнать лучше лишь при личном общении, потому как когда они были вместе, мне казалось, что каждая прячется за своеобразной маской, удобной и подходящей ей и всем остальным. Сообща они напоминали кариатид на портиках Эрехтейона в Акрополе, монументальные колонны, удерживающие на своих плечах тайны, недоступные другим. Больше всего времени я проводила с Эмили: мы вместе ходили на лекции и часто делали домашнюю работу в библиотеке. В своих желтых платьях в цветочек и огромных вязаных шарфах, она напоминала мне солнечную осень. Эмили как-то удалось затянуть меня в кинотеатр в Силвер-Фолл, где крутили старое итальянское кино, о котором она могла говорить часами. Ее радовали и удивляли всякие мелочи: радуга после дождя, свежая выпечка, запах новых книг, да и старых тоже. Эмили была полна контрастов, ее одновременно восхищали готические соборы, картины эпохи Возрождения и детские книги, где добро побеждало зло. Больше всего она любила «Гарри Поттера» и читала его везде, где было возможно. Каждый раз, когда мы собирались в нашей тайной комнате, она брала книжку с собой и листала ее, лежа на подушках. Очень часто она называла Сьюзен «Полумной Лавгуд» и сама же хихикала над этим. Мне казалось, что за всей этой дурашливостью и детской непосредственностью Эмили пытается скрыть печаль. И этим она очень сильно отличалась от Сьюзен, которая будто подпитывалась от меланхолии, вечно пребывая в ее объятиях. Остальные девочки часто безобидно подшучивали над ней, но Сью этого будто не замечала. Она словно намеренно закрылась в своем выдуманном мире и лишь изредка выходила наружу. Тем не менее, каждый раз, когда она решалась заговорить, речи ее были занимательными и всегда заставляли меня задуматься. Чаще всего Сьюзен посвящала свое свободное время поэзии и изучению ядовитых растений, о чем я узнала, когда она принесла в нашу тайную комнату маленькое деревце с невероятно красивыми цветами. «Отойди!» – вскричала Сьюзен, когда я потянулась к темно-фиолетовым бутонам, чтобы вдохнуть их аромат. «Это адениум и он чрезвычайно ядовит, лучше его не трогать лишний раз». Саманта тогда пошутила, что Сьюзен заботится о цветах больше, чем о людях, и не надо обольщаться, в этот момент она беспокоилась не обо мне, а о своем дрянном дереве, о том, что я могу его повредить. Сьюзен зачитывалась «Франкенштейном» Мэри Шелли, а однажды я застала ее на лавочке, сочиняющей стихи. Как-то она спросила меня, что я думаю о работах Элиота, в частности о «Полых людях», не кажется ли мне, что в этом стихотворении сказано о человеческом бессилии и бессмысленности бытия. Я могла только поддакнуть, потому как мне было стыдно признаться, что я не знакома с его стихами. Казалось, что Сьюзен устраивал образ болезненной викторианской девы, поэтому она никак не стремилась скрыть свою бледность, носила светлые волосы собранными в небрежную косу, а ее одежды зачастую больше напоминали сорочки. Саманта периодически называла ее платья кружевными картофельными мешками. Сама она предпочитала добротные брюки на подтяжках, рубашки и твидовые пиджаки, утверждая, что так выглядит солиднее и строже. Однажды, когда мы передавали по кругу бутылку текилы, которую Сэм в очередной раз каким-то образом стащила у Изабеллы, Эмили предложила ей поменяться одеждой. И к нашему всеобщему удивлению она согласилась. Эмили быстро скинула с себя платье и натянула брюки и пиджак.