Лекси, как ее часто ласково звала Эмили, обладала той самой магией голоса, который оказывал влияние на любого, кто его слышал. Он придавал еще большее значение всему, что бы она ни сказала, обволакивал, точно полумрак библиотеки, прохладной, но уютной. Когда она говорила долго и вкрадчиво, я ощущала себя в каком-то гипнотическом сне, из которого было сложно выбраться. Ее спокойствие и рассудительность раздражали взрывную Сэм, но даже она не могла противиться влиянию Алекс. С какой-то болезненной одержимостью Александра коллекционировала старинные анатомические атласы, завешивая ими стены. Как-то я побывала в ее маленькой квартирке, которую она снимала в городе, зрелище навивало тревогу. Но, что говорить об Алекс, если мы все были одержимы, потому что неистово стремились к знаниям, в чем нас поддерживала Изабелла. Со временем я начала понимать, какую власть имела над нами эта женщина и почему ее лекции собирали столько девушек. Подобно нам, обласканным ее личным вниманием, они стремились к чувству принадлежности к чему-то великому, но подавленному. Изабелла доставала из прошлого голоса забытых героинь и заставляла их звучать по-новому. Вот Антигона, бросившая вызов тирану; а вот Медея, чья ярость и боль становятся ценой предательства; Клитемнестра, которую принято считать изменщицей и убийцей, на самом деле жертва и мстительница. Однажды она процитировала частично утерянный фрагмент поэзии Сапфо о смерти и сказала: «Стать призраками в истории или же оставить след, пусть и фрагментарный, выбирать только вам. Но сдается мне, раз вы здесь, то рассчитываете на вечность». Свои лекции она превращала не просто в театральные постановки, которым позавидовал бы Эсхил, но делала их настолько актуальными, что никто не покидал их прежним, претерпев какую-то почти мистическую личную трансформацию. Я видела, как девочки смотрели на нее, вероятно, так же смотрела и я, потому что Изабелла будто была воплощением идеала: умна, независима и непредсказуема, как сама природа. Ее способность видеть красоту во всем порабощала, но нас она призывала в особенности ценить красоту момента. Со временем я также поняла, что мы зависимы от ее одобрения. На одном из занятий Эмили ответила неверно на какой-то вопрос об Артемиде и получила холодный взгляд Изабеллы, под которым вся сжалась, но стоило преподавательнице улыбнуться своей архаической улыбкой, как внутри становилось тепло.
Проводя столько времени с девочками, мне все же было не до конца ясно, могу ли я сама считать себя Горгоной, стала ли я по-настоящему частью их группы. В один из вечеров мы собрались у Александры в ее маленькой квартирке, увешанной атласами.
— Жуть берет всегда, — поежилась Эмили, нырнув мимо изображений внутренних органов прямо в кухню. Сегодня она обещала накормить нас ужином, хотя я даже и не подозревала, что Эмили любит готовить.
— Почему ты живешь здесь, а не в кампусе? — спросила я Алекс.
— Мне нравится, что я могу оставаться совсем одна, сидеть до поздней ночи, — пожала она плечами. — Знаешь, по-настоящему я могу работать только в одиночестве, где ничего тебя не отвлекает. Мои родители сняли эту квартиру на долгий срок, чтобы я ни в чем не нуждалась.
— А где они сейчас?
— Да кто их знает, то тут, то там. Пойду, проверю, как там Эмили.
— Она не любит говорить о родственниках, — шепотом сказала Саманта, расположившись в большом кресле, когда Алекс поднялась и поспешно удалилась. — Думает, что все узнают, кто она.
— И кто же?
— Внучка каких-то шишек из Румынии. Лично она, конечно, нам не рассказывала, — Сэм подкурила сигарету, — но я случайно услышала, что Алекс меняла фамилию. Когда Изабелла брала нас к себе в группу, то взяла с каждой обещание – никаких секретов о прошлом. Она знает о нас буквально все, каждую мелочь, каждую деталь. Не то чтобы лично мне хотелось что-то рассказывать, но это Изабелла, сама понимаешь.