Лео бросил на Бастьена взгляд полный неприязни и, гордо задрав подбородок, прошествовал мимо. Я, стараясь не смотреть на Ванессу, последовала за ним и села рядом, прямо у них за спинами.
— Ну что, Леонард, сынок, — повернулся к нам Бастьен, ощерившись в ехидной улыбке. Не знаю, почему его считали красивым, по мне, его нос был слишком тонким и острым, а губы слишком полными. — Уже весь курс по истории античного искусства прочитал? Небось папочка тебе продыху не давал за все лето, а? — Лео просто проигнорировал Кайе, глядя на него, как на пустое место. — О, привет, Дейн! Ты что-нибудь слышала про косметику? Тени там, румяна? Выглядишь просто ужасно.
— Неужели? — осклабилась я, сцепив пальцы в замок и опустив на них подбородок. – Зато я, в отличие от тебя, хотя бы голову мою. Тебя будто корова облизала.
— Вообще-то это гель для волос.
— Да ну? А что такое, Кайе? Поддельные кудряшки разваливаются? — намекала я на тот случай, когда случайно наткнулась на Бастьена в парикмахерской и узнала его маленький секрет. — Смотри, у тебя корни отрасли, покрасить пора бы, а то все узнают, что ты ненатуральный блондин.
— Чего это ты такая грубая в первый учебный день? Триместр только начался, а ты уже спешишь нажить себе парочку врагов, — театрально оскорбился Бастьен, напомнив мне одного бесталанного актера-императора, при смерти вскрикнувшего «Какой артист погибает!»
Я хотела исторгнуть поток брани, но вовремя остановилась, потому, как в аудиторию вошел мистер Чандлер, и мы притихли. Я глянула на Лео, тот казался спокойным, но крепко сжатые челюсти говорили о том, что внутри у него Арес точил копье войны. Лео часто сталкивался с подобными нападками еще с первого курса, когда стало известно, что его отец – один из преподавателей Академии. И хотя он упорно учился, однокурсники считали, что это папочка стоит за успехами сына, договариваясь с другими преподавателями. Я могла бы оказаться в подобной ситуации, если бы мой отец не умер. Лео вовсе не походил на своего отца. Джон Чандлер был темноволосым крепким мужчиной среднего роста, в то время как Лео был высоким, худощавым, а волосы его золотились как спелые колосья пшеницы. Иногда мне казалось, что в нем есть что-то от аристократа, хотя он, конечно, не был благородных кровей.
К середине занятия эффект от кофе испарился, и я начала клевать носом. Пропуская мимо ушей большую часть лекции, я окончательно потерялась в формах сосудов, о которых говорил мистер Чандлер. Я то впадала в забытье, то улавливала некоторые предложения из общего хаоса повествования. Мистер Чандлер описывал аттические дипилонские амфоры и их роспись в геометрическом стиле, когда сквозь полудрему до меня донеслось:
— На некоторых из них имеются изображения погребальных сцен. Многие большие сосуды использовались в качестве памятников, а вот маленькие наполняли оливковым маслом и ставили на могилы.
Когда мистер Чандлер все же закончил лекцию, я поняла, что последнюю четверть часа безбожно проспала. Глаза жгло, будто в них насыпали песка, я, стараясь избавиться от этого ощущения, неимоверно терла их, но это не помогало. Лео подтолкнул меня плечом, поторапливая, и кивнул на дверь, когда все стали выходить. На ходу засовывая тетрадь в сумку, я поспешила к преподавателю, надеясь на разговор.
— А, мисс Теодорис, — кивнул он и улыбнулся. — Как ваше лето? Вы ведь помните, что сегодня собрание?
— Мистер Чандлер, я как раз хотела это обсудить. Собрание. То есть, то что, у нас еще его не было, но мне стало известно, что вы решили ставить «Ифигению».
— Вот как? — Он бросил быстрый недовольный взгляд на Лео, стоявшего в дверях.
— Ванесса Агилар мне сказала, — поспешила я отвести его подозрения от сына. — А еще она обмолвилась, что роль Ифигении вы обещали ей…