— Я вовсе не желаю их смерти. — Князь улыбнулся. — Но мой побратим, Латмур по прозванию Железная Рука, очень просил испытать будущего царя на кровожадность. Желал знать, не ошибается ли он, вступая в союз с князьями Самватини и Коваргини.
— Жулики вы оба. — Я покачал головой. — Так чего от тестюшек твоих ждать?
А «проверку на вшивость» я тебе еще припомню, дай срок.
— Полагаю, что полной покорности. — Зулик пожал плечами. — Они не посвящены в планы командующих Левым и Правым крылом, да и в сговор с остальными, кто поставил печати на том письме, вступили из опасения, что их отодвинут в сторону. И взяли их в компанию заговорщиков больше оттого, что лучше этой пары на роль посланников не подходил никто. А так они, конечно, дураки, но безвредные.
Ага, а тебя взяли в ту же компанию за красивые глаза, конечно, я так и верю.
Но вообще Зулик — человек мне шибко нужный, получается. Через жен с двумя князьями связан, через дочерей — еще с тремя родами. Уже нехилый противовес гражданской оппозиции получается. Только Арцуду с Шедадом надо какие-то должности почетные дать. Чтобы названия были попышнее, а реальных полномочий — с гулькин нос.
Скалапет пущай из своего домена лояльность демонстрирует — неча ему в Аарте делать. Живым оставляю, так и пусть за то о моем здоровье до конца дней молится.
— Не любишь ты их, князь… Да они и не золотые драмы, чтобы ты их непременно любил. Но отношения с ними наладь. А я утром поспособствую, — невольно у меня вырвался мерзенький такой смешочек. — Кстати, я тут немного наслышан о твоем брачном договоре. Который из их родов будет связан с кем напрямую после твоего скорбного часа, а который — через князей Тимариани?
— Я пока помирать не собирался…
— Все под Солнцем ходим, — перебил его я.
— …а сыновей ни одна из моих супруг пока не принесла. Правда, когда мы выезжали в обитель, обе были готовы вот-вот разрешиться от бремени.
— Если обе родят мальчиков, да еще и в один день, будет тебе веселье.
— Разберусь как-нибудь. — Князь пожал плечами.
— Ну, я рад, что ты так уверен в своей способности отжать обе Аршакии одному из сыновей, господин почти главный министр. Давай молись об успехе нашего предприятия. Завтра свидимся.
Чего он, интересно, так выпучил глаза? Вполне логичный ход, как по мне, — растрясти тестюшек внучку на наследство.
Брат Люкава, невыспавшийся и мрачный, явился ко мне еще до заутрени.
— Тебя настоятель к себе требует, брат Прашнартра, — буркнул он, без стука входя в келью.
— Да чтоб ты сдох! — Я схватил полотенце и промокнул порез на щеке. — Одари тебя благодатью Шалимар, чтобы ты до конца дней своих на животе спать не мог, засранец! Хочешь, чтобы я себя сам зарезал?
— Да ну, не бурчи, брат. Там сущая царапина. Думаешь, мне самому в такую несусветную рань охота было нестись к тебе? — примирительно пробормотал он.
— Стучаться надо! — Я продемонстрировал ему как. Костяшками пальцев по лбу. Не сильно, конечно, — двинет еще в обратную ненароком. — Ладно, идем, я так-то побрился уже.
Быстро ополоснув морду и вытершись насухо, я поспешил за секретарем. Хотя вообще-то и так дорогу знаю, не заблудился бы, чай, без поводыря.
М-да. Явление надцатое, те же и брат Прашнартра. Настоятель прямо-таки лучится благодатью, зато князья (ну, за исключением Тимарианийского) глядят сычами.
— Обдумал ли ты еще раз предложение совета князей, брат Прашнартра? — с места в карьер начал Шедад Хатиканский. — Отец-настоятель говорит, что беседовал с тобой.
О как. Ни «здрасте», ни «присаживайся» тебе, сразу быка за рога берет, козел бодливый? Ну сейчас я тебе хвост-то накручу, поганец бородатый…
— Конечно, обдумал, досточтимый князь, — смиренно ответил я и отодвинул кресло от стола. — Всю ноченьку не спал, размышлял. С моей спиной и не поспишь толком-то.
— Да при чем тут?.. — Усилием воли князь сдержался. — Надумал чего?
— А как же! Надумал, разумеется. — Я уселся в кресле и поерзал, располагаясь поудобнее.
— И, позволь узнать, что надумал? — вступил чуть более сдержанный Арцуд Софенский, видя, что его кровник-куманек готов взорваться. — Принял ли ты решение?
— Принял, — кивнул я. — Нелегко это было, скажу тебе, князь, но принял. Непросто, ой как непросто было измыслить дюжину жестоких казней, не похожих одна на другую, да еще и так распределить, чтобы ничьей чести урона не было.
— Ка… Каких казней? — опешил мой собеседник.
— Я же сказал — жестоких, — благостным тоном ответил я. — За тобой-то вины немного, тебя я повелю лишь к лошади привязать да гонять ее по полям, покуда ты дух не испустишь, ну и досточтимого князя Хатикани терзать шибко не стану. Его к четырем согнутым березкам привяжут, быстро отстрадается. Про остальных, кто печати на своей срамной грамотке поставил, тебе интересно?