— Не зарекайся, — ответил я. — Сяду на трон, может, и в Аарте нормальную корреру построим. А может, и нет. Поглядим по обстоятельствам.
Тумил сдержался и промолчал, но, судя по его восторженно-обожающему взгляду, обстоятельствам лучше на пути парня не вставать.
— Ты мне лучше скажи, сможешь ты быка помурыжить подольше? Нам время выиграть надо, причем тем лучше, чем больше, и чужое внимание отвлечь.
— Ну, четверть часа продержусь точно, — кивнул мой стремянный. — А от чего или от кого надо отвлекать внимание?
— От моей персоны. — Я сам хотел постучать в ворота старейшиного дома, к которым мы как раз подошли, но один из дружинников меня опередил. — Потом объясню все.
Зверюгу для завтрашнего действа Тумил выбирал долго и вдумчиво, больше часа, наконец определился, и мы распрощались с хозяйкой, нагло проигнорировав ее намеки на то, что неплохо бы и задаток оставить.
На улице, а если быть более точным, у коновязи, обнаружился давешний мальчишка-лирник, сидящий на краю лошадиной поилки и с довольным видом уплетающий здоровенный бутерброд, запивая его чем-то из кружки настолько «сиротских» размеров, что не каждому взрослому-то в пору.
— Что, концерт окончен? — удивился я.
— Угу, — промычал парень и энергично кивнул белобрысой башкой.
Менестрели, артисты, факиры там разные и прочие служители муз, представленные в ашшорском пантеоне в единственном числе, причем вообще бесполом, тоже под «бородатое законодательство» попадают. Сами они обычно родом из горожан, но, в отличие от своих отцов, им голой как коленка башкой щеголять не приходится — наоборот, волосы они отращивают едва не до попы, выбривая лишь один висок, а шевелюру схватывают в хвост за ухом, с противоположной стороны. Некоторые еще косичку на виске заплетают, как джедайский падаван, но это уже у них за какие-то там особые заслуги, я не в курсе, если честно.
Конкретно этот брил правый висок, а недлинный пока еще хвост, в отличие от старших коллег, через плечо на грудь не перекидывал — длины волосам не хватало.
— Они там упились уже, лыка не вяжут, — добавил лирник, прожевав еду. — Хозяйка, та тоже мегера злая, но не дура совсем, выпроводила меня, а то ейный, говорит, во хмелю буен бывает, а повод вдарить и в трезвом уме не особо ищет. Пожевать хоть дала, и то слава Солнцу.
Он вновь вцепился в бутерброд зубами и принялся с аппетитом работать челюстями.
— Что, может, к нам тогда? — спросил я, отвязывая Репку. — Солдаты-то не обидят, поди, а если им у костра чего исполнишь, так еще и подзаработаешь.
— Не-не-не, дедушка, — замотал головой парень. — За монетку поклон тебе огромный, но я ж не за просто так перед этими баранами вислоухими глотку рвал. Мне теперь в трактире ужин положен, завтрак — сколько съем, так все мое, — и ночлег. В отдельной комнате. На матрасе с простыней. Под одеялом…
Он мечтательно прикрыл глаза и блаженно вздохнул. Помотало его, видать, по голоду да по холоду.
— Не, сейчас эти расползутся, трактирщица своего быка в комнату уведет, я и обратно, отъедаться да отдыхать. Ох и посплю ж я сегодня!
— Ну, смотри, — хмыкнул я, забираясь в седло (Тумил-таки палит — за уздцы лошадь подержал, Антиштирлиц). — Тогда хоть завтра заглядывай, народу будет много, авось чего скалымишь.
— А разве можно? — удивился бард. — Нас на пиры-то не приглашают. Ну, в Дадешке и Куруле с Гелаванью — точно, а здесь не знаю, меня первый раз так далеко от родных мест занесло.
— На пиры нигде в Ашшории не зовут, так ты к княжескому столу и не суйся. А так будет же гуляние, нешто они песен послушать не захотят?
— Спасибо тебе за науку, дедушка, — улыбнулся паренек. — Буду теперь знать. Да и как ты этого бугая-то заболтал, тоже запомню. Эх, додумайся я до этого месяц назад, какая бы драка в том трактире приключиться могла…
На лице певца вновь появилось мечтательное выражение, и он сделал изрядный глоток из своей кружки, перемазав физиономию в чем-то жирном. Не иначе бульоном пробавляется.
На выезде из деревни нас встретили четверо Блистательных. Ну… как — встретили: появились с двух сторон, словно из ниоткуда, да взяли меня в «коробочку». Ой перестраховывается Касец, ой перестраховывается…
Спасибо ему, конечно, за это огромное.
Сам первый десятник обнаружился у коробки с Князем Мышкиным. Котенок, у которого уже окончательно открылись глаза, лежал на спине и отмахивался лапками от щекочущего пальцами его брюшко командира Блистательных.