Эрмина хотела бы, чтобы дочь оставалась рядом и была счастливой. Чтобы у нее была интересная работа, дом, сад или, по крайней мере, хорошая квартира. Чтобы она родила детей. Внуки порадовали бы Эрмину больше всего на свете, маленькие гаврики, которых можно холить и лелеять. «Не свои дети, но почти свои», — призналась мне Эрмина, стоя возле дровяной печи, которая так замечательно грела нас в прошлом марте. Только вот Леонора никак не заводила детей и вряд ли заведет, особенно если станет ортодоксальной монашкой. «Жаловаться бессмысленно», — сказала Эрмина. Я ответила, что, может, жаловаться и бессмысленно, но у каждого из нас есть повод тосковать. «В сущности, наши мечты не менее законны, чем мечты других людей», — прибавила я. Мадам Рива молчала. Затем она спокойно заявила, что мечты не следует путать или смешивать одну с другой. Мечты, касающиеся лично нас и только нас, — одно дело: мы имеем полное право ими распоряжаться. Но мечты, касающиеся других людей, нам не принадлежат. И лучше держаться от подобных мечтаний подальше. По крайней мере, так думала госпожа Рива. «Мало-помалу у меня открылись глаза, — призналась Эрмина. — Но только после того, как я набила себе шишек и поняла, что надо не противопоставлять себя миру, а наоборот, дружить с ним». Жюст был согласен с женой по всем пунктам, кроме религиозного вопроса. Но что поделать? Этот риторический вопрос Эрмина задала, когда я собиралась покидать стариков, проведя у них почти весь день. Эрмина воскликнула «Но что поделать?», имея в виду супружеское разногласие и не ожидая ответа, а просто награждая окружающий мир собственным философским смирением.