Генерал довольно громко крикнул ему по-русски:
- Я в Париже, а не в Петербурге, - и затем приложил пальцы своей руки к губам, давая тем знать Бегушеву, что он касательно этой встречи должен всю жизнь носить замок на устах своих!
Глава VII
Все, что ни говорил генерал Трахов о Тюменеве, была правда. Ефим Федорович, как бы забыв все в мире, предавался идиллии и жил на прелестнейшей даче в Петергофе вместе с m-me Меровой; при них также обитал и папаша ее, граф Хвостиков. С Ефимом Федоровичем случилось явление, весьма часто повторяющееся между грубой половиной человеческого рода - мужчинами. Вначале он предполагал войти в легкие и кратковременные отношения с m-me Меровой. Ефим Федорович, как мы знаем, не испытывал ни разу еще так называемых благородных интриг и не ведал ни роз, ни терниев оных; на первых порах m-me Мерова совершенно его очаровала, и только благодаря своему благоразумному темпераменту он не наделал окончательных дурачеств.
В одно утро Тюменев сидел на широкой террасе своей дачи и пил кофе, который наливала ему Мерова. Тюменев решительно являл из себя молодого человека: на нем была соломенная шляпа, летний пиджак и узенькие брючки. Что касается до m-me Меровой, то она была одета небрежно и нельзя сказать, чтобы похорошела: напротив - похудела и постарела. Напившись кофе, Тюменев стал просматривать газету, a m-me Мерова начала глядеть задумчиво вдаль. Вдруг она увидела подъехавшую к их даче пролетку, в которой сидел Бегушев.
- Боже мой, кого я вижу! - воскликнула Мерова с неподдельным удовольствием и, соскочив с террасы, бросилась навстречу Бегушеву, обняла и даже поцеловала его.
За ней следовал и Тюменев. Он был очень доволен этою искреннею радостью Меровой приезду его друга.
- Откуда? - спрашивал он, тоже обнимая и целуя Бегушева.
- Из-за границы! - отвечал тот.
- Но как же тебе не грех было не ответить мне на мое весьма важное для меня письмо, да и потом ни строчки!
- Я к тебе и прежде не часто писал! - произнес себе под нос Бегушев и при этом потупился.
- Знаю я... этим только и успокоивал себя... Но где же Домна Осиповна?.. Отчего ты не привез ее к нам?
Мерова взглянула при этом на Бегушева.
Домна Осиповна давно уведомила ее о разрыве своем с ним и при этом описала его в самых черных красках, называя его эгоистом, скупцом, злецом. Мерова об этом письме ничего не говорила Тюменеву.
- Домны Осиповны, вероятно, здесь нет! Я не знаю даже, где она, объяснил ему Бегушев.
Тюменев исполнился удивления.
- Даже не знаешь!.. - проговорил он.
- Даже не знаю! - отвечал Бегушев с ударением.
Во все это время Мерова чрезвычайно внимательно смотрела на него.
- А за границей вы лечились? - спросила она его.
- Нет, - отвечал Бегушев.
- Но ты, однако, очень переменился... Совсем поседел... похудел!.. сказал ему Тюменев.
- Ужасно!.. Невероятно!.. - подхватила с участием Мерова.
Бегушев при этом улыбнулся.
- В природе все меняется - таков ее закон! - сказал он.
Затем Тюменев начал было его расспрашивать об Европе, об ее литературных, художественных, политических новостях, и при этом, к удивлению своему, заметил, что Бегушев как бы никого там не видал и ничего не читал.
- Но где же ты, собственно, был? - спросил он его в заключение.
- В Париже.
- И что ж там делал?
- Спал.
Тюменев расхохотался.
- Господи!.. В Париже спать?.. - воскликнула Мерова, припоминая, как она, бывши там с Янсутским, бегала по красивым парижским улицам в каком-то раже, почти в сумасшествии.
Вслед за тем она, так как ей пора было делать туалет, оставила террасу, взяв наперед слово с Бегушева, чтобы он никуда-никуда не смел от них уезжать!
Когда приятели остались вдвоем, между ними сейчас же начался более откровенный разговор.
- Я все-таки, любезный друг, желаю знать определительно, что неужели же между тобой и Домной Осиповной совершенно и навсегда все кончено?
- Совершенно и навсегда!
- По какому поводу?
- По какому... - отвечал Бегушев неторопливо, - не скрываю, что я, может быть, неправ: по поводу того, что она пошлянка и мещанка!
Тюменев махнул рукою.
- Ну да, понимаю! - сказал он. - А с ее стороны?
- С ее стороны - я не знаю! Впрочем, она меня не оставляла, а я ее оставил.
Тюменев покачал неодобрительно головою.
- Капризник ты величайший, вот что я тебе скажу.
- Не спорю!.. - согласился Бегушев. - Но сам ты счастлив вполне с madame Меровой? - добавил он.
Что-то вроде кислой улыбки проскользнуло на губах Тюменева.
- Полного счастья в жизни нет; но насколько оно возможно, я счастлив, отвечал он.
- А против тебя тут вопиет все общество за твою любовь, - продолжал Бегушев.
- Кто тебе это говорил?
- Кузен мой, Трахов.
- А, генерал от кухни!.. - произнес Тюменев с явным озлоблением.
- Он умоляет тебя простить его за то, что им не был принят на службу граф Хвостиков, хоть ты и ходатайствовал за него, - говорил Бегушев с полуулыбкой.
- Твой кузен этот - такой дурак, - начал Тюменев, все более и более разгорячаясь, - и дурак неблагодарный: я делал ему тысячи одолжений, а он не захотел взять к себе больного, голодающего старика на какое-то пустейшее место, которое тот уж и занимал прежде.
- Но граф на этом месте проворовался! - заметил Бегушев.
- Вздор-с, выдумки все это! - воскликнул Тюменев.
Хвостиков с божбой и клятвой успел его уверить, что он никогда ничего подобного не делал.
- Тут, главное, то досадно, - продолжал Тюменев, - что у этого кухонного генерала половина чиновников хуже графа, а он еще ломается, благородничает!.. Впрочем, будем говорить о чем-нибудь более приятном... Скажи, madame Мерову ты хорошо знаешь? - заключил он.
- Нет; слыхал только, что она добрая.
- Ну, а еще что слышал? Пожалуйста, говори откровенно.
- Слышал еще, что мотовка великая!
Об этом свойстве Меровой Бегушеву натвердила Домна Осиповна и очень всегда обвиняла за то приятельницу.
- Это есть отчасти, мотовата! - подтвердил Тюменев. - Но полагаю, что от этого недостатка всякую женщину можно отучить убеждениями и разъяснениями!
Бегушев на лице своем как будто бы выразил, что "пожалуй, можно, а пожалуй, и нельзя!"