- Ты не предполагаешь жениться на Меровой?.. Она вдова! - сказал он.
При этом вопросе Тюменева даже всего подернуло.
- Что за странная мысль пришла тебе в голову; разве это возможно! проговорил он.
- Отчего же невозможно?
Тюменев пожал плечами.
- Жена моя, - сказал он, - должна бывать во дворце, но Елизавету Николаевну туда не пригласят, потому что прошедшее ее слишком небезупречно; сверх того и характер ее!.. Характер ее во всяком случае меня остановил бы.
- Что ж, она капризна, зла?
- Не то что зла, - взбалмошна! - отвечал Тюменев и, встав, притворил дверь с террасы на дачу. - Нагляднее всего это можно видеть из наших сердечных отношений, - продолжал он. - То иногда она сама начнет теребить, тормошить меня, спрашивать: "Люблю ли я ее?" Я, конечно, в восторге, а потом, когда я спрошу ее: "Лиза, любишь ты меня?", она то проговорит: "Да, немножко!", или комическим образом продекламирует: "Люблю, люблю безумно! Пламенно!" А вот на днях так уж прямо, не церемонясь, объявила мне, что я, по моим летам, ничего от нее не имею права требовать, кроме уважения, а потом задумалась и сделалась мрачна, как я не знаю что! Разумеется, я очень хорошо понимаю, что все это какое-то школьничество, резвость, но все-таки, при отсутствии других данных, необходимых для семейной жизни, жениться мне на Лизе страшновато!
M-me Мерова возвратилась и была, как следует на даче, очень мило и просто одета. Бегушев, взглянув на часы, предложил было ехать в Петербург обедать к Донону, но Тюменев, под влиянием своего идиллического настроения, не согласился.
- Нет, отобедаемте здесь, на чистом воздухе; у нас есть превосходная зелень, свежее молоко, грибы, вообще ты встретишь, благодаря хозяйству Елизаветы Николаевны, обед недурной, - проговорил он.
Но - увы! - обед оказался очень плох, так что Тюменев принужден был объяснить Бегушеву, что кухарка у них очень плохая.
- Да и хозяйка такая же!.. - созналась откровенно Мерова.
- О, нет! - хотел возразить ей Тюменев, но в это время проходивший мимо дачи почтальон подал Елизавете Николаевне письмо, прочитав которое она побледнела.
- От кого это и что такое? - спросил ее Тюменев, обеспокоенный ее видом.
- Я не знаю, что такое?.. Ничего не понимаю!.. Прочтите!.. - говорила она трепетным голосом и подала письмо Тюменеву; глаза ее были полны слез.
Тюменев, пробежав бегло письмо, тоже, как видно, был поражен. Мерова между тем начала уже рыдать.
- Папа, мой бедный папа! - восклицала она.
- Помер, что ли, граф? - спросил Бегушев.
- Нет, это бы еще было в порядке вещей; но он сегодня уехал в Петербург и пишет теперь, что арестован.
Бегушев тоже удивился.
- За что?
- Будто бы за знакомство с Хмуриным, но за знакомство по политическим только делам арестуют... Боюсь, чтобы со стороны графа не было более серьезного проступка!
- Какой у него может быть серьезный проступок! - воскликнула m-me Мерова, продолжая рыдать. - Вероятно, взял чьи-нибудь чужие деньги и прожил их... Это все я, гадкая, скверная, виновата... Я мало ему помогала последнее время. В Москве он мне сам говорил, что по нескольку дней ему есть было нечего! Я сейчас поеду к нему в Петербург!
- Что ж вы поедете, - остановил ее Тюменев, - себя еще больше расстроите и никакой пользы не принесете. Лучше я поеду, все там узнаю и поправлю, сколько возможно!
- Ничего вы не поправите!.. Очень нужен вам мой отец! - капризничала Мерова.
- Не отец ваш, но ваше спокойствие мне нужно! - заметил ей тот с некоторою строгостью.
- Что же вы сделаете? Попросите ли, чтобы его выпустили?
- Может быть, выпрошу, что и выпустят. Я поеду прямо к прокурору!.. говорил Тюменев, беря шляпу и пальто. - Ты, пожалуйста, останься с Елизаветой Николаевной, а то она одна тут истерзается!.. - сказал он Бегушеву.
- Да, душенька, Александр Иванович, останьтесь со мной! - умоляла Мерова, беря его за руку.
- Останусь! - отвечал тот.
Тюменев после того остановил ехавшего порожняком извозчика, нанял его и уехал.
- Бедный папа, бедный! - начала было снова восклицать Мерова и рыдать при этом.
- Зачем вы заранее так себя тревожите? Весьма вероятно, что все это кончится ничем, пустяками! - сказал ей Бегушев.
- Вы думаете, что пустяками? - переспросила его Елизавета Николаевна, сразу успокоенная немного этими словами его.
- Конечно, пустяками! - повторил Бегушев. - Что вы такая нежная дочь, это, разумеется, хорошо!
- Ах нет, я дурная дочь!.. - перебила его Мерова.
В это время к террасе подошел молодой человек и приподнял свою шляпу.
- Здравствуйте, Мильшинский!.. - сказала ему еще сквозь слезы Мерова.
Мильшинский приподнял свою шляпу также и Бегушеву; тот ему ответил тем же.
- А вы за нами, вероятно? Думаете, что мы пойдем гулять... - сказала плачевным голосом Мерова.
- Вы вчера это изволили говорить! - произнес вежливо молодой человек.
- Ах да, вчера - другое дело; но сегодня со мной несчастье случилось страшное, ужасное!
- Какое? - спросил молодой человек с заметным участием.
- После скажу! - отвечала скороговоркой Мерова.
Молодой человек постоял еще несколько времени около решетки.
- А Ефим Федорович? - спросил он.
- Он уехал в Петербург! - отвечала Мерова.
Молодой человек все-таки не отходил от решетки, и Бегушеву показалось, что как будто бы сей юноша и Мерова кидали друг на друга какие-то робкие взгляды, и когда тот, сказав: - До свиданья! - пошел, то Елизавета Николаевна крикнула ему:
- Вы куда теперь?
- В Петергоф иду пешком! - отвечал ей молодой человек с доброй улыбкой, и Мерова долго-долго следила за ним, пока он совсем не скрылся из виду. Все эти мелочи породили много мыслей в проницательном уме Бегушева.
- Кто этот молодой человек? - спросил он.
- Это Мильшинский, он служит у Ефима Федоровича, - отвечала небрежно Елизавета Николаевна; потом, помолчав, присовокупила несколько нерешительным голосом: - Александр Иванович, вы не рассердитесь на меня, если я вас спрошу, как вы расстались с Домной Осиповной?
- В каком смысле вы хотите знать, как я с ней расстался? - спросил тот.
- В таком, что много она плакала?
- Не знаю, я ее потом не видал.
- И объяснения между вами никакого не было?
- Никакого.