Голова гудела от этого шума, было отчего-то обидно и неприятно, и он вышел. Закурил на кухне.
Было уже темно. «Домой пора, — подумал он. — Но как проститься с Надей? Посидеть бы с ней, поговорить…»
Он не зажигал света, курил в темноте, стоя лицом к кухонному окну.
— Кто это тут? — неожиданно услышал он голос Лидии Григорьевны.
— Это я, не бойтесь.
— Вы, Павел Васильевич! — удивилась она. — Чего вы здесь? А я думала, вы — там.
«Вот как, — усмехнулся он про себя. — Есть я или нет, даже и не заметит никто».
— Покурить вышел, — пояснил он.
Лидия Григорьевна подошла к нему. Она была навеселе.
— Покурить? Ну и хорошо! А я тоже вышла сюда. Никто меня не видит там. Старуха стала. А бывало!.. Поклонялись. Пресмыкались… Старуха вот стала… Прощай, жизнь…
— Ну что вы, Лидия Григорьевна… — смущенно проговорил Павел Васильевич. — Да вы еще… Вы еще красавица…
— Нет, брат, нет. Старуха. А помню, бывало, всё отдавали за одну мою улыбку! Теперь не то. Ну и наплевать, и всё равно. А Надя у меня — царица, богиня. Берите ее, Павел Васильевич, и живите.
— Что вы, Лидия Григорьевна, — смешался он.
— Я говорю прямо. Я уже пожила и знаю, что к чему. Все эти смущенья, томленья, вздохи. Я всё это слышала часто. Не смущайтесь, Павел Васильевич, вы мужчина. Этот Воловиков сказал, что вы не то, что Надя ищет. Глупости. И не обращайте на это внимания. Вы мужчина, а всякие разные вздыхатели — бабы. Зачем же нам баба, если мы сами бабы? Нам и так трудно жить, что мы бабы. А он — баба, и завидует, и завидует, и злится. Дурак…
— Ну, что вы, Лидия Григорьевна, да честное слово… я люблю… Надю, конечно… — пытался заговорить Павел Васильевич.
— Ну и хорошо. И живите, — перебила она. — А Воловикова вы хорошо отделали. А то он и глядел на нас свысока. Поздороваешься — он кивнет. А, бывало, забегал, лебезил, пока муж жив был. А потом решил, что мы ничто. Как это говорится, а…
— Где была вода, там зальется.
— Вот, вот. Зальется. Теперь он увидел. Забегал. Заюлил. А вы молодец. Я рада! Я довольна! Я давно ждала показать ему!
— Лидия Григорьевна, — теряясь все больше, снова пытался вставить он слово.
Но она опять перебила.
— И если говорят, что вы ей не пара — не слушайте. Подумаешь, двенадцать лет. Чепуха. Надо подготовить материальные условия для семьи, а потом и жениться. Серьезно надо смотреть. Неужели девушка с первых же дней замужества должна думать о ложках, плошках? Нет. Женщине нужен комфорт, уют, обеспеченность. Женщина — как кошка, ей нужен теплый хороший угол. Тогда она замурлыкает. А Надя — ребенок. Она любит, и всё. А мы люди взрослые с вами и говорим о жизни. Вот и всё… Я довольна. Я рада, Павел Васильевич…
Она покачнулась. Павел Васильевич поддержал ее.
— А знаете, мне кажется, что всё дороже бывает, когда сам наживаешь, своим трудом, — возразил он. — Пусть бедней, пусть совсем бедно будет, но чтобы дружно…
— Конечно, конечно. Кто говорит, кто говорит, — согласилась она, видно спохватившись. — Да что же вы стоите тут один? Я Надю сейчас пошлю, — переменила она разговор.
— Нет, нет, — возразил он. — Зачем посылать. Посылать не надо. Пусть будет, где ей хочется…
— А почем вы знаете, где ей хочется? Да ей не вырваться от них, а вы бросили ее. Хорош тоже.
«Верно ведь, — подумал он. — Бросил ее одну и еще обижаюсь на нее».
— Простите, Лидия Григорьевна, я пойду в комнату, — сказал он.
— Иди. Конечно, иди, — обрадовалась она, перейдя вдруг на «ты». — А я — к себе. Лягу. Голова что-то болит.
Она ушла во вторую комнату, а Павел Васильевич пошел к гостям. В приоткрытую дверь он увидел, что стол сдвинут в сторону и все толкутся парами по комнате. Именно толкутся, а не танцуют. Радиола играла какой-то визгливый танец. Надя танцевала с Левой. Она улыбалась.
Пластинка как раз кончилась, танец остановился. Надя села на диван и сейчас же двое парней в модных рубашках подсели к ней.
Они наперебой приглашали ее танцевать, ершились и спорили. А Надя смеялась. Она была довольна, оживлена, радостна — Павел Васильевич видел это по ее лицу. Он повернулся и вышел.
Лестница была не освещена. Он осторожно спускался по ней, обиженный, сердитый, недовольный. Уже в дверях услышал Надин голос: «Павел Васильевич! Паша!» и злой крик матери: «Беги, дура!» Но не остановился.
Надя вышла где-то другим ходом и неожиданно оказалась впереди. Она шла легко и плавно, и ветер кидал на ее спине тугие косы. Пройдя немного, она повернулась и увидела его на освещенной улице.
— Чего же это ты? — сказала обиженно и, вдруг улыбнувшись, такими милыми ему и желанными руками быстро и ловко поправила ворот его рубашки.