И зачем-то добавила:
— Матушка вас ждет…
Влад поднялся и шагнул к крыльцу.
— Ну, счастливо тебе! — напутствовал его Николай. — Меньше говори и больше слушай. И помни: матушка не говорит ничего зря. Так что если чего не поймешь, лучше спроси еще раз… С Богом!
И Николай поспешно перекрестил его.
«Фи, да он просто верующий! — подумал Влад. — Тогда все ясно… А может, еще и сектант какой-нибудь. Среди сектантов есть люди и профессий разных и всех возрастов. А самое главное — языки у них хорошо подвешены. Вроде простые вещи говорят, а люди попадаются в их словеса как в липкую паутину. Вот и этот, небось, такой же…»
И ему сразу стало скучно. Ничего необычного. Интрига пропала.
Он вошел в уже знакомые прохладные сени. На сей раз девушка не стала докладывать ведунье о нем, а просто открыла перед ним дверь в горницу, тихо сказав: «Проходите…»
Влад вошел, с порога произнеся:
— Здравствуйте…
И тут же остолбенел от неожиданности.
Перед ним за столом, устланном белой скатертью, сидела совершенно необычная с виду женщина. Влад ожидал увидеть древнюю, согбенную старуху с крючковатым, как у Бабы-Яги, носом, окруженную висящими на стенках горшками, пучками сушеных трав, связками выпотрошенных жаб и прочей колдовской чертовщиной. Ничего похожего не оказалось и в помине, только на столе перед хозяйкой горели две белые свечи, а в углу стояли образа, перед которыми висела лампада. Сама же ведунья попросту ввела его в состояние шока. Она была совсем не старая — женщина за сорок, в полном расцвете своей могучей зрелости! Широкое округлое лицо, темные брови вразлет, прямой нос, плотно сжатые губы… мощная, стройная шея. Она сидела, непринужденно подперев голову рукой, и Влад сразу заметил, какая у нее массивная тяжкая ладонь и длинные, могучие пальцы… Голова ведуньи была покрыта широким узорчатым платком, из-под которого выбивались и спадали по вискам темно-русые волосы…
И еще — она была огромна! Даже когда ведунья сидела, это бросалось в глаза, и Влад понял, что если она встанет, то окажется его выше ростом почти на голову, хотя сам Влад был вполне высоким и крепким парнем.
Но больше всего поразили заезжего гостя ее глаза! Большие и темные в вечернем полумраке, они словно притягивали, околдовывали, не позволяли собеседнику отвести взгляда. Они пронизывали насквозь, и казалось, что от их пронзительного взора ничто не может ускользнуть. О таком, наверное, взгляде в народе говорят — заглядывает прямо в душу.
Ошеломленный Влад неподвижно застыл на пороге, совершенно сбитый с толку несоответствием того образа, что заранее сложился в его воображении, и тем, что он узрел в реальности. Вот это да! Вот тебе и Самсониха…
— Здравствуй, милок, — ответила ведунья на его приветствие. — Проходи…
Голос у нее был глуховатый, глубокий и с раскатами.
Влад неспешно сделал несколько шагов, остановился возле стула, предназначенного для посетителей. Бедный студент никак не мог прийти в себя, пораженный совершенно неожиданным впечатлением, произведенным на него этой женщиной.
— Ты садись, садись! — сказала она приветливо. — В ногах правды нет…
Влад аккуратно присел на край стула, словно опасался, что тот под ним развалится. Все заготовленные заранее слова мигом улетучились из головы, а под тяжким и пронизывающим взглядом Самсонихи и мозги его ничего не соображали.
— Ты на меня не серчай, что долго ждать заставила, — сказала великанша дружелюбно. — Испытать тебя поначалу хотела…
Влад удивился настолько, что сам неожиданно для себя заговорил:
— Испытать? В чем же вы хотели меня испытать? — спросил он в недоумении.
— В твоем терпении… в смирении… в стойкости… все это тебе понадобится, — серьезно ответила Самсониха. Голос ее звучал твердо и уверенно.
— Откуда вы можете это знать? — искренне удивился Влад. — Я, кажется, не говорил, зачем к вам пришел…
— А и не надо тебе говорить, — просто отозвалась ведунья. — И так сама вижу.
От таких ее слов парню стало не по себе. Она что же, и вправду видит людей насквозь?
— Скажу проще, милок, — заметила Самсониха. — Вижу, что не со своей бедой ты пришел. С бедой другого… А знаешь, как это бывает? Когда человек ради себя ко мне приходит, помощи для себя просит, он готов сколько угодно ждать. Хоть сутки у порога просидит, хоть двое… ради себя-то, болезного, чего не вытерпишь! Уж коли беда приперла… А ко мне-то только с бедами и приходят, да с такими бедами, когда уже и деваться больше некуда. Такого народу видимо-невидимо. А вот таких, кто идет ради помощи ближнему — намного меньше. Их я сразу подмечаю. Они мне завсегда больше по сердцу были. Но тут есть такая закавыка: бывает, человек соберется кому-то помочь, приходит вроде как с охотой, а потом глядишь — наскочил на первое же препятствие, увидел, что не так все просто, да и подумал: о как! да тут, оказывается, народу полным-полно! Неужто ждать столько придется? Да и чего дождешься — тоже неведомо! А пойду-ка я восвояси: пускай такой-то или такая-то сам или сама о себе порадеет. А у меня и своих забот полон рот. Ну, и что проку с таким благодетелем на час работать? Нет проку. Только попусту силы терять и время тратить. Вот я таких пришлецов завсегда испытываю, чтобы сами не мучились, да и мне не досаждали. По-разному испытываю… Для тебя выбрала самую малость. Так что — не серчай. Никакой обиды тут нет.