Однако молодому человеку было перед ними как-то неловко.
Но девушка уже шла обратно к крыльцу, не оглядываясь, и Владу не оставалось ничего иного, как молча последовать за ней. Никто из ожидающих в очереди не проронил при этом ни слова: по всему было видно, что Самсониха сама определяла — кому и когда к ней входить. Порядок очереди ее ничуть не занимал.
Войдя в горницу, Влад снова поразился тому, какая непомерная сила исходила от этой красивой и такой необычной женщины-великанши! Он как будто впервые увидел ее… и ему невольно подумалось:
«Такая женщина и вправду льва голыми руками, наверное, победит…».
Как и в первый раз, под прямым и пронизывающим взглядом ведуньи он ощутил непрошенную робость и растерянность. Влад поздоровался — смущенно и негромко.
— Ну, здравствуй, — отозвалась Самсониха своим рокочущим голосом, в котором, однако, явно ощущалось материнское тепло. — Присаживайся… милок!
Влад поблагодарил и присел к столу. Девушка-помощница неслышно прикрыла чуть скрипнувшую дверь.
— Был у Антонины, — не то спрашивая, не то утверждая, сказала Самсониха.
— Был, — отвечал Влад.
— И она тебе все рассказала.
— Все ли, не все… не знаю. Однако рассказала, — вздохнул в ответ Влад.
— Ну и… что скажешь? — спросила ведунья пытливо.
Влад немного смущенно опустил глаза.
— Так ведь что тут сказать-то? Я только внимательно выслушал.
— Выслушать-то выслушал, — заметила Самсониха. — Как ты отнесся к тому, что она поведала тебе? Как воспринимаешь Антонину теперь? Дочке-то ее помогать не раздумал?
— А при чем тут Галя? — Влад поднял глаза на ведунью. — Галя тут совершенно ни при чем. Грех этот или там, если сказать конкретнее — предательство, не она, а мать ее совершила! Вот пусть мать за это предательство и отвечает. Это будет справедливо.
Самсониха лишь скупо улыбнулась в ответ, только улыбка ее вышла какой-то суровой.
— А вот и неправда твоя, милок, — мягко, но решительно сказала она. — Это справедливо, но лишь с позиции человеческой! Это еще большевики такой лозунг выдвигали: «Сын за отца не отвечает». Только выдвигать-то выдвигали, а делали все по-другому! У них сын за отца всегда отвечал, да как еще отвечал-то!
И сыновья, и дочери отвечали, даже порой и внуки… Но речь у нас с тобой не о том. Речь о том, что Галка за грех матери сейчас расплачивается. Ибо там, — она подняла свой длинный и могучий палец, — законы не человеческие, а Божеские. И справедливость Божеская порой не всегда нам, людям-то смертным, понятна, ибо немощны мы умишком своим.
— Где же тут справедливость? — возмущенно спросил Влад. — В чем Галя-то виновата? Почему она должна…
— Я тебе еще раз говорю, — жестко перебила его Самсониха, — Справедливость небесная отлична от справедливости земной, а потому не всегда понятна уму человеческому! И устроено так того ради, чтобы люди законы Божеские исполняли не из страха перед карой за их неисполнение, а по совести! Каждому воля свободная дана, и у каждого выбор есть — надо только глас Божий слушать! А он в душе каждого человека звучит.
— Даже если… я не верующий? — спросил Влад.
— Верующий ты или не верующий — Божьи законы все равно действуют. Разница между верующим и неверующим — как между зрячим и слепым. Первый видит, второй не видит, а мир-то ведь вокруг обоих один и тот же! Только незрячий глазами слеп по несчастию своему, а незрячий душою слеп по собственному хотению.
Влад помолчал немного, обдумывая слова ведуньи. Потом нерешительно заметил:
— И все же мне не очень понятно, зачем мне было узнавать от Антонины Васильевны эту ужасную и неприглядную историю…
— Не очень понятно? — слегка удивилась Самсониха. — А разве сама она тебе не объяснила?
— Ничего она мне не объяснила…
— Ну как же! Что она сказала тебе, когда рассказывать-то закончила? Не помнишь?
— Да нет, помню! — ответил Влад. — Сказала… будто полегчало ей сильно! Будто скала тяжкая с души свалилась! Кажется, так и сказала.
— Ну вот! — Самсониха удовлетворенно кивнула. — Это и было нужно. Душу Антонины от тяжести и гнета освободить, дабы своей озлобленностью и обидой не мешала тебе в радении твоем. Если дочку спасешь, то и матери поможешь, ибо связаны они узами родства, а узы эти самые прочные. Антонина-то сперва на тебя волком смотрела, а когда ты уходил, все ведь по-другому было — так?
— Да, действительно, — с легкой растерянностью сказал он. — Провожала она меня совсем не так, как встречала. Только я был под впечатлением — уж очень она страстно рассказывала, я как будто своими глазами все увидел! Потому и не слишком обратил внимание…