Пройдя один за другим несколько рядов, которые и торговыми-то назвать было нельзя, Тимка остановился наконец неподалеку от одного мужика, стоявшего за прилавком с грозным и неприступным видом, и пригляделся к нему. И было из-за чего: на столе перед торговцем лежали буханка хлеба, накрытая рушником, рядом с нею — баночка с желтым медом, а еще рядом — крынка, наполненная сметаной. Тимка, как завороженный, смотрел на эти невиданные яства — и откуда такое роскошество! Он почувствовал, как голод железной рукой сдавил и начал выворачивать его пустой желудок. Ну что делать? За ломоть хлеба с медом Тимка отдал бы сейчас все на свете, если бы только было, что отдать. А купить не на что… В его карманах давным-давно гулял ветер. Даже стянуть невозможно — для этого нужно, чтобы кругом толпился народ, а здесь везде пусто — люди ходят одиночками и редкими парами. Не подкрадешься даже, а если и подкрадешься, то потом и не убежишь. Если торговец не схватит, так он ведь закричит, и прохожие точно поймают, да бока наломают — такое с Тимкой уже не раз случалось. Может, лучше попросить? Мужик с виду хоть и хмурый, да вдруг добрым окажется? Мальчик несмело приблизился к неприветливому торговцу и робко обратился к нему:
— Дяденька… пожалуйста…
Но договорить он даже не успел, ибо мужик тотчас повернул к нему свою угрюмую физиономию и злобно зашипел:
— А ну пош-шел отсюда, засранец! Чтобы духу твоего здесь не было!
Тимка мгновенно отскочил назад, слегка припадая на ушибленную ногу, как подбитая птица. Ногу он ушиб при высадке с поезда, когда спрыгивал с подножки.
— Неужели вам не стыдно! — раздался вдруг сильный женский голос. — Мальчик голодный, видно, беспризорный, а вы его гоните, как собаку шелудивую! Неужто обеднеете, если дадите ему кусок хлеба!
Тимка несмело поднял голову: голос принадлежал женщине, расположившейся за этим же столом, только с другого краю. Она была одета в потертый полушубок с отложным овчинным воротником, а голову ее покрывал черный платок, окутывающий горло и заправленный на груди под воротник. Женщина была молода — не более тридцати трех-тридцати пяти лет. Ее бледное, чуть удлиненное лицо показалось Тимке невероятно правильным и красивым, как у доброй волшебницы из детской сказки.
— А вы, барышня, не лезьте, куда не просят! — агрессивно отозвался мужик. — Я-то здесь не так просто торчу: у меня самого детки голодные, а их четверо, и всех надо кормить, и хлебушек этот я сэкономил и сюда принес, потому как деньги нужны! Понимаете, барышня: деньги! Мед так вообще с довоенных еще запасов, а сметанка из деревни, видать, последняя! Коровенка-то совсем отощала, того и гляди падет, на мясо пустить придется… Так что нечем мне сирых да убогих кормить, поняла? Этот беспризорник сопрет у меня чего-нибудь, и с чем я к семье-то приду?
— Так ведь не крадет он у вас ничего, просто попросить хотел — не видите разве? — возразила женщина. — А вы его сразу ругать, да оскорблять, гнать да обзываться… Неужто креста на вас нет?
— Вон они, кресты-то! — мужик поднял палец, указывая на церковные купола. — Проку с них — ноль… На стол кресты эти не положишь, суп из них не сваришь. Разве что на шею повесить, да в омут! Для того только и годны нынче кресты ваши…
— Мерзость какую-то говорите, — укоризненно сказала женщина, — злобой лютой прямо-таки исходите! Вы свою злобу лучше бы для фашиста приберегли, чем на голодном ребенке ее выказывать! Все мужики на фронте кровь проливают, живота не жалеют, а он тут на рынке приторговывает, да с детьми голодными воюет…
- Ты бы заткнулась, барышня! — злобно ощерился торговец. — Раз я не на фронте, стало быть, Родине в тылу я нужен, ясно?
- Нужен ты Родине, как собаке пятая лапа! — едко бросила женщина. — Скажи еще, голодаешь, последнее Родине отдаешь! Вон морду-то какую отъел — поперек себя шире! Голодающий чертов!