— Тимофей, — спросила она очень серьезно, — а где твои родители?
— Папку на фронте убили, — угрюмо сообщил мальчик, — а мамка заболела и умерла.
— Да… — сумрачно отозвалась Августа и, немного помолчав, спросила еще: — А братья и сестры у тебя есть?
— Был у меня брат, но умер от голода, — сказал он, — еще мамка была жива… Один я вот и остался.
Августа как будто о чем-то крепко призадумалась. Чуть склонив голову, она терпеливо дожидалась, пока мальчик, закончивший есть, тщательно соберет с почерневшей поверхности стола последние хлебные крошки.
— Смотрите, а дядька этот ушел! — сказал Тимка, мотнув головой в сторону противоположного края.
— Какой дядька? — слегка удивилась женщина.
— Ну этот… с которым вы тут поругались из-за меня!
И действительно, торговое место, занимаемое мрачным мужиком, теперь пустовало. На раскисшей от снежного месива земле виднелись только следы сапог.
— Ну, так пришли покупатели, купили у него весь товар, вот он и ушел! — беззаботно заметила Августа. — Ну и пусть себе идет! Злой дядька, никогда его раньше тут не видела и видеть не хочу. Однако… — она сокрушенно вздохнула. — Мне, наверное, тоже пора!
— Вы тоже сейчас уйдете? — спросил мальчик грустно.
— А что делать, Тимка? — снова вздохнула женщина. — Видишь, наступает вечер, темнеет уже. Покупателей и так мало, а в потемках они вообще не ходят. Вот осталось у меня несколько пирожков, понесу обратно домой! Будет хотя бы, чем поужинать.
Августа деловито начала завязывать мешок. Тимка как завороженный, следил за ее движениями: пальцы у Августы были очень длинные, такие гибкие, сильные… они сноровисто и быстро завязали горловину мешка узлом. И там навсегда исчезли для Тимки эти такие вкусные, волшебные пирожки… Женщина свернула расстеленную на столе газету, на которой располагался ее товар, и убрала ее в сумку вместе с мешком.
— Спасибо вам большое, — тихо сказал Тимка.
Августа взглянула на него со скорбной улыбкой.
— Куда же ты теперь, Тимофей? — спросила она тихо. Голос ее звучал мягко, ласково и немного вкрадчиво…
— Не знаю, — подросток потупился. — Поел вот, теперь на вокзал, наверное, пойду, а там на какой-нибудь поезд сяду. Куда-нибудь да привезет…
— Сиротинушка ты горемычная, — сказала женщина сочувственно. — И давно ты так мыкаешься?
— С начала зимы… как мамку похоронили.
Августа помолчала, глядя на него сверху вниз — скорбно и задумчиво. Тимка думал, что она сейчас повернется и уйдет, но женщина вдруг сказала:
— А знаешь что, Тимка? Пошли ко мне домой…
Бедный Тимка ошеломленно уставился на женщину. За время своих скитаний он ни от кого не слышал ничего подобного.
— Да что вы… тетя Августа! Как же я могу…
— Очень просто, — улыбнулась женщина. — Берешь и идешь ножками! Прямо ко мне домой. Я тебе там еще пирожков дам. Помоем тебя… Ну, а там посмотрим, как с тобой быть. Загадывать пока не станем.
Мальчик не знал даже, что и сказать. Ему казалось, что он просто видит какой-то дивный сон. Он кому-то нужен! Его зовут домой, обещают накормить…
— Ну так что? — ласково улыбнулась Августа. — Пойдем же, а то скоро совсем стемнеет!
И она с доброй улыбкой протянула ему руку.
Тимка дрожащей рукой схватил ее длинные теплые пальцы — такие гладкие, такие сильные. И сама Августа была вся такая высокая, красивая, сильная! Тимке сделалось так хорошо и покойно на сердце, как не было уже много-много дней!
Они пошли по рынку, с которого исчезали прямо на глазах последние редкие посетители, вышли из ворот, потом двинулись по узенькой грязной улочке мимо церкви и дальше, в город. Отсюда открывался величественный вид на реку, только сейчас вода в реке была свинцово-серой, а по-над речной гладью быстро неслись угрюмо-зловещие и грязно-серые тучи. На пологих черных берегах еще лежал сероватый снег. Навстречу попадались порой редкие одинокие прохожие, которые перемещались в сгущавшемся полумраке, словно бесплотные тени. Ослабевшие от недоедания люди передвигались мелкими шажками, покачиваясь под резкими порывами холодного ветра. И только тетя Августа шагала широко и уверенно, твердо ступая своими высокими ногами, и ее длинная черная юбка шелестела в такт ее размеренным и решительным шагам. Тимка с немалым трудом поспевал за ней: он был очень слаб, да еще побаливала нога, ушибленная при высадке с поезда. Однако подросток боялся признаться своей вожатой, что ему тяжело: вдруг женщина рассердится, да и раздумает вести его к себе? Возьмет, да и пошлет его куда подальше — ступай, мол, куда хочешь, коли идти не можешь! И Тимка терпеливо молчал, стиснув зубы.