Прохор Михайлович окинул неожиданный подарок тяжелым взглядом, затем перевел этот взгляд на лейтенанта. Мастер оказался в непростом положении: отказываться от такой платы среди царившего кругом голода было крайне рискованно — очень легко вызвать подозрение. А оно ему надо? А если принять тушенку — тогда надо делать снимок. Сказать, что аппаратура не в порядке? Можно, конечно, однако несомненно, что офицер наделен напористым характером и представляет собой человека, привыкшего идти напролом; он может затеять спор, может выразить стойкое желание самому убедиться в неисправности аппаратуры, начнется базар — а ведь Прохору Михайловичу это совершенно не нужно! Ему нужно поскорее выпроводить незваного посетителя — да так, чтобы он больше не возвращался! Мгновенно оценив ситуацию, мастер сделал шаг назад.
— Ну входите уж, коли пришли…
— Вот спасибо! — улыбнулся лейтенант, переступая порог и плотно прикрывая за собой дверь.
Прохор Михайлович заторопился к своему аппарату. В конце концов, у него ведь все готово к процессу фотосъемки! Ничего страшного. Сейчас он сфотографирует этого настойчивого офицера, выпроводит его, и пускай себе отправляется куда ему надо. А там и Августа придет… Наверное, минут пятнадцать у него в запасе точно есть.
Фотомастер подошел к своей треноге, лейтенант Гущин следовал за ним по пятам, на ходу рассказывая свою историю:
— Мне на фронт возвращаться, понимаете? Поезд в час ночи… Времени в обрез, я вас не задержу! Баночку-то… возьмите в качестве платы, пожалуйста!
— Поставьте на стол, — угрюмо сказал Прохор Михайлович. — А если времени у вас так мало, с чего это вам фотографироваться вдруг приспичило?
- Ну как же? — отозвался Гущин. — У меня в этом городе невеста, знаете ли…
А я на фронт еду! Кто знает, вернусь ли? Ну и попросила она меня непременно сфотографироваться… На память и на счастье! Я тут к ней всего на трое суток заехал! А сегодня она меня провожает и вдруг говорит:
«Знаешь, Федя: сфотографируйся для меня! Ты уедешь, а я на твое лицо смотреть буду и молиться за тебя! Может, от этого моего взгляда любящего тебя на фронте и пуля минует, и снаряд не достанет!» А я ей говорю: «Милая, да ведь мне прямиком на вокзал сейчас бежать! Где ж я сфотографируюсь-то?» Так верите ли, невестушка-то моя прямо лицом изменилась! Посмурнела вся…
Ну, и обещал я ей где-нибудь по дороге сняться при первой же возможности! И фотку свою по почте выслать… Так она обрадовалась — вы бы только видели! Прямо расцвела вся… Ну вот! А тут иду я на вокзал — немного раньше вышел, чтобы не опоздать — ведь эшелон ждать не будет, а на вокзале вашем он на пять минут останавливается всего! Иду мимо дома вашего — гляжу, написано «Фотография»! Стрелка-указатель во дворик ваш показывает… Вот, думаю, повезло так повезло! Ну, я сразу и к вам сюда…
Молодой офицер был радостно возбужден и говорил охотно и много.
Прохор Михайлович бесцеремонно прервал его излияния:
— Вон берите стул и садитесь перед занавеской…
Фотограф вдруг осекся: он только сейчас увидел, что занавес, создающий фон, был отодвинут, открывая взору неурочного гостя дверь, из которой должна была появиться Августа с приведенным ею подростком. В любую минуту! Ведь она была уверена, что Прохор Михайлович в такой поздний час пребывает в одиночестве и ждет лишь ее прихода. Из своего подвального окна она никак не могла видеть, что в фотоателье кто-то пришел, а подать ей какой-нибудь знак он не мог…
Буркнув себе под нос какое-то ругательство, Прохор Михайлович суетливо подскочил к занавеси и резко задернул ее, затем заботливо расправил вертикальные тканевые складки, чтобы фон был предельно ровным.
— О, я смотрю, у вас тут еще какая-то дверь? — с интересом заметил Гущин.
— Да, — весьма нехотя ответил фотомастер. — Это старая дверь, она осталась еще с тех времен, когда у дома были хозяева.
— И куда она ведет? — спросил офицер.
Прохор Михайлович взглянул на Гущина крайне недружелюбно.
— Во тьму она ведет, товарищ лейтенант, понимаете? — ответил он резко.
Прохор Михайлович и без того был в страшном напряжении, а этот офицер — мало того, что заявился так не вовремя, так еще начал задавать неудобные вопросы! И он совершенно не обязан на них отвечать…
- Извините, конечно, но я ведь просто спросил… — произнес Гущин с недоумением в голосе. — Вижу, вот за занавеской дверь…
— А я вам просто ответил! — нелюбезно воскликнул Прохор Михайлович. — Дверь как дверь, ею давно не пользуются, и она вообще заколочена, ясно? Так что умерьте ваше неуместное любопытство… будьте так добры!