Августа внимательно посмотрела на него. Тяжелый взгляд ее бездонных, почти черных глаз, казалось, пронизывал Прохора насквозь, как лезвие ее ножа; она стояла, глядя на него сверху вниз, глядела как на убогого — скукоженного, жалкого… с лезвия ее ножа стекала кровь, капая на распростертый у ее ног труп лейтенанта, и Прохору с беспощадной ясностью открылось, что прямо сейчас наступит и его черед… Он слезно проговорил сдавленным тонким голосом:
— Понял! Господи… я все понял!
— Вот и хорошо, — спокойно заметила Августа. — Побыстрее приходи в себя…
Пожалуйста! Прохор…
В дверь из темной комнаты неслышно вошла Пелагея и молча стала у двери. Она как будто ожидала распоряжений.
— Пелагеюшка, — обратилась к ней Августа с тонкой улыбкой на устах, — ты меня уж прости… я недооценивала тебя! Ты оказалась далеко не так глупа, как я уже много лет думала. Куда умнее вот этого… — она кивнула в сторону Прохора Михайловича. — Вишь, никак в себя не придет, как будто мертвецов никогда не видел! Вон посмотри: зуб на зуб у него не попадает с перепугу!
Пелагея бросила на Прохора беглый взгляд.
— А он нас не выдаст? — вдруг спросила она. — Ишь как его колотит, видно, не в себе человек-то! Не опасно ли такого в живых оставлять? Ты только скажи, благодетельница: я его быстро приберу, без всякого шума и пыли! Голыми руками так и задавлю насмерть, что твово куренка. Обоих энтих на мясо-то и пустим! Запасу надолго будет…
Прохор Михайлович сделался бледен, как выбеленное полотно…
Он, как затравленный зверь, переводил безумный взгляд с Августы на Пелагею и с Пелагеи на Августу. Он словно беззвучно спрашивал себя: а в своем ли уме эти страшные тетки?
— Энтот тощеват, правда, — сказала между тем Пелагея, ткнув в сторону Прохора Михайловича своим могучим пальцем с обломанным ногтем. — Но ничего, холодец все равно добрый получится…
— Эй, да вы что… — пролепетал фотомастер ошалело. — Августа… что она несет?
Августа весело и задорно рассмеялась. Маленькая комната наполнилась жутким смрадом, от которого у Прохора шла кругом голова, но она будто не замечала этого.
— Вот видишь… мотай на ус, Прохор! — воскликнула она. — Вот Пелагея… женщина темная, безграмотная, но… невероятно сильная, из тех, что коня на скаку остановят! И мне предана, как собака! Лучше даже… Я была уверена, что она полная дура, ан нет! Пелагея, ведь ты нас всех из большой беды выручила! Кабы не ты… нам бы всем конец! А Прохор нас не выдаст, ты не беспокойся! Он у нас ручной, Прохор-то! И мне он пока нужен… А потому ты его не трожь даже пальцем, поняла?
— Поняла, матушка! — отвечала Пелагея. — Как же не понять! Твое слово закон для меня! Ты как пошла наверх с Михой-то… Я уж хотела клеенку расстелить на лестнице, и слышу вдруг, шум там у вас какой-то! Значит, думаю — не заладилось чего-то! Чую — чужой кто-то у вас там! Ногами топочет, кричит дурным голосом… Наверное, думаю, сюда сейчас придут! Взяла я на кухне нож-то энтот, а сама свет в комнате погасила, да за лестницей спряталась! А потом слышу — сюда спускаются! Да на кухню прямиком пошли… Эх, думаю, беда пришла неминучая! Стала я значит, слушать, да выглядывать помаленьку! Смотрю — батюшки! Офицер пришел, ругается, да пушкой размахивает. Подошла я к двери, момент улучила, да тебе-то, матушка, нож энтот и сунула в руку потихоньку. Ну, а дальше ты сама, кормилица, все как надо, и сделала! Стало быть, помог нам Господь, в который уж раз помог, всемилостивый…
— Да уж, помог Господь, — благодушно согласилась Августа. — Вот видишь, Прохор, у нас с Пелагеей все как налажено! А ты боишься, да дрожишь как листик осиновый! А у меня на юбке вот сбоку пришита петелька особая, специально для ножа — мало ли, нужда какая придет! Я в эту петлю нож и засунула! И в складках юбки, да в потемках не видно его совсем, и притом руки свободны! Ну, а дальше ты сам все видел…
Прохор Михайлович угрюмо и затравленно молчал.
Постепенно он начал успокаиваться.
— Ну ладно, — сурово молвила Августа. — Потрепались — хватит! Делом пора заниматься! Сбежал от нас Миха, да зато вот целый лейтенант к столу пожаловал! Нам с тобой, Пелагея, возни с ним, поди, до утра хватит — вон кабан какой здоровенный! Ты все сетовала — мол, худенькие одни попадаются! Этот уж точно не худенький. Сейчас мы с тобой разденем его для начала. Давай-ка, сюда подойди… Я пока с формы у него все эти побрякушки посрезаю, а ты бери клеенку и расстилай.
Прохор Михайлович тупо наблюдал, как две убийцы-людоедки на глазах у него деловито и сноровисто принялись готовить жертву к разделке. Ему казалось, что он видит жуткий, невероятно дурной сон, и никак не может проснуться.