- Честно сказать, не знаю, — отвечал Прохор Михайлович в полной растерянности. — Я как-то не думал об этом…
- Врешь, — усмехнулась Августа. — Не думал об этом! Ты думаешь об этом каждый день, каждый час… порой ночей не спишь от этих мыслей! Ты неустанно думаешь о спасении своей жалкой жизни и не видишь пути к этому спасению! Ты можешь его получить, Прохор, но только — через меня! Хотя мне это не нужно… но, если так получится, то я буду не против! А потому — не перечь мне и лучше не зли меня понапрасну! Становись к своему аппарату и делай, что я говорю.
Прохор Михайлович ошеломленно глядел вытаращенными глазами на женщину, рассуждавшую на какие-то малопонятные темы и при этом державшую в своей руке отрубленную человеческую голову… За свою бурную жизнь он повидал немало, но такого — никогда!
«Нет, — подумал он как-то отрешенно, — она все-таки явно сумасшедшая, а с сумасшедшими спорить бесполезно и опасно. Что же до этого несчастного горе-лейтенанта, то ему уже все равно…»
— Ну хорошо, — сказал он угрюмо. — Тогда сейчас и приступим… Садись на стул.
— Не нужен мне стул. Я стоять буду…
— Ну, как тебе угодно.
Прохор Михайлович подошел к своему аппарату, водруженному на штатив-треногу, внимательно осмотрел его, что-то потрогал, что-то подкрутил… Аппаратура была в полной готовности.
Между тем Августа пододвинула к себе тяжелую тумбочку — одним рывком, без видимого усилия (Прохор Михайлович передвигал эту тумбочку мелкими «шажками», чтобы не стрельнуло в спине), крышка которой была на уровне ее бедер. На эту крышку она водрузила голову Гущина, положила ей на темя свою левую руку, а в правую руку взяла длинный нож — тот самый, которым она убила лейтенанта и который принесла с собой в свертке.
— А это еще зачем? — насторожился фотомастер. — Нож для чего?
— Увидишь, — улыбнулась Августа мрачно.
Прохор Михайлович счел благоразумным промолчать. Он приступил к работе.
— Так… Августа, голову немного наклони! Чуть-чуть. Вот так! Плечи развернуть… Пожалуйста, смотри сейчас в объектив… Так… Снимаю!
Сделав снимок, Прохор Михайлович хотел было по своему обыкновению сказать «Хорошо!» или что-то в этом роде, однако язык у него не повернулся.
— Все… — буркнул он неопределенно. — Ты довольна?
— Погоди… Еще не все, — сказала людоедка. — Я хочу еще! Теперь сделаем вот так…
Августа занесла нож над мертвой головой жертвы и слегка погрузила кончик лезвия в бледный гладкий лоб. Из пореза показалась кровь, которая медленно начала выступать, выползая на лоб и потянувшись к глазной впадине. Это была мертвая кровь. Она выглядела почти черной и ее нехотя растягивающаяся по бледно-неподвижному лицу мертвой головы полоска все больше напоминала большого ползущего дождевого червя. Августа повернула свое безупречно правильное лицо к фотографу.
— Ну, чего застыл? — спросила она резко. — Снимай.
Прохор Михайлович послушно щелкнул фотоаппаратом.
На лбу у него обильно выступил холодный пот, и он, вынув из кармана платок, судорожно обтер лоб и виски.
Августа повернула голову Гущина лицом к объективу. Теперь она положила свои длинные пальцы на лоб мертвой головы, придавив ее к крышке тумбочки, а нож, зажатый в правой руке, воткнула голове в затылок. Стальное лезвие пронизало голову насквозь и вылезло изо рта, звякнув по зубам и раздвинув мертвые посиневшие губы. Нож торчал теперь изо рта убитого лейтенанта, будто блестящий острый язык.
— Снимай! — приказала Августа остолбеневшему от ужаса фотографу.
— Августа… — пролепетал Прохор Михайлович. — Что ты делаешь… Августа…
— Играюсь, Прохор! — весело воскликнула она. — Не видишь, что ли? Я играюсь со своей жертвой, и никто не сможет помешать моей забаве — правда, Прохор? Ты тоже не можешь…Снимай!
Прохор Михайлович снова безропотно выполнил ее команду. Августа еще немного побаловалась мертвой головой, вонзая в нее нож то с одной стороны, то с другой, то спереди, то сзади. В результате лицо лейтенанта оказалось истыканным и изрезанным ее ножом до полной неузнаваемости. Крови однако было очень мало, ибо принесенная Августой голова уже оказалась практически обескровленной. Когда же все эти жуткие манипуляции с куском мертвой плоти наконец-то наскучили Августе, Прохор Михайлович пребывал уже в предобморочном состоянии. И вообще к концу этой дьявольской фотосессии он был ни жив, ни мертв.