— Ну что вы, Прохор Михалыч! — благосклонно улыбнулась ему Августа. — Мне неудобно принимать от вас подобные жертвы…
— Неудобно? — Прохор посмотрел на нее с нежной укоризной. — Боже мой… ей неудобно! Жертвы, видите ли… Августа, милая вы моя… Да ведь тем, что я сейчас ногами хожу, я целиком и полностью обязан вам и только вам! Это вы меня к жизни вернули! Если бы не вы, лежал бы я сейчас пластом совершенно без сил! При смерти. Так что с моей стороны ходить для вас за хлебом — никакая не жертва, а всего лишь выражение признательности…
— Но помилуйте, Прохор… У меня Пелагея за хлебом ходит. Она и в очереди стоит.
— Ну… Пелагея ваша еще чем-нибудь займется! Мало дел по дому разве?
— Прохор Михалыч… Вам в вашем состоянии необходим и сон, и спокойный режим. Если вы, конечно, поправиться хотите. А вы мне предлагаете гонять вас по морозу в три часа ночи… Что ж на мне, креста нет, что ли?
- Какая вы, однако… — Прохор Михайлович сокрушенно покачал головой. — Кстати, хотел вас спросить… На днях слышал, как у вас в подвале вроде как детский голос раздавался. Я еще подумал, откуда у вас там дети? Вы же с вашей компаньонкой прибыли без детей сюда, верно? Или к вам еще кто-то приехал из родных — ваших или Пелагеи?
Августа как-то странно поглядела на него, затем бросила подозрительный взгляд на подвальную дверь, через которую вошла сюда; этим взглядом она будто бы оценивала эту дверь на звуконепроницаемость…
— Нет… никто к нам не приезжал, — ответила она с неожиданной холодностью. — А детский голос… это соседский ребенок к нам забегал, и я его цветным леденцом угостила.
— Вы очень добрая, милая Августа… Ведь теперь этот голодный ребенок возьмет за правило к вам забегать, — Прохор Михайлович мягко улыбнулся. — Вы при вашей доброте, вероятно, об этом не подумали…
— Да, не подумала… Ну и пусть забегает, — сказала Августа. — В другой раз пирожком его угощу.
— Простите, конечно, но в следующий раз он приведет к вам целую ватагу голодных ребятишек. А всех вы не прокормите… Я все прекрасно понимаю, преклоняюсь перед вашей добротой и вашим большим сердцем, но подумайте сами, чем это все обернется для вас и вашей компаньонки. Я говорю жесткие вещи, но такова суровая правда жизни… особенно актуальная сейчас.
— Хорошо, Прохор Михалыч, я подумаю… — смущенно пообещала Августа. — Обещаю вам. Вы вот скажите лучше… Можно спросить?
— Конечно, можно, голубушка! — улыбнулся в ответ Прохор. — Вам все можно…
— Откуда у вас такая странная болезнь… как только нет полноценной еды, вы сразу прямо-таки угасать начинаете, и очень быстро?
Прохор Михайлович помолчал немного, обдумывая свой ответ.
- Видите ли… есть люди со слабым врожденным иммунитетом, — сказал он мрачно. — Чуть подул сквозняк — и все, они уже заболели! Такой человек может помереть от простуды! Ну, а у меня нечто похожее: я заболеваю при отсутствии белковой пищи, и если мой организм хоть немного не поддерживать, я тоже могу умереть — только не от простуды, а от недоедания. Организм начинает забирать белок у самого себя и попросту саморазрушается. Так мне объяснил один доктор еще в 20-е годы. Или, если точнее — так я его понял. Крайне неприятная штука, я вам доложу…
- Так это у вас… врожденное? — пытливо спросила женщина.
- Нет… приобретенное. Был у меня такой случай еще до революции. Я отравился.
Августа смотрела на него пристально и бесстрастно, будто изучала.
- Ядовитых газов надышались?.. — неожиданно спросила она.
Прохор Михайлович даже вздрогнул от такой ошеломляющей проницательности.
- С чего это вы взяли? — спросил он. — Но… в некотором роде… можно и так сказать. Была производственная авария… ну, я и попал. К сожалению, такие вещи не вылечиваются.
- Авария… — повторила Августа задумчиво. — Ну ладно, можете не рассказывать. Вам это неприятно, да это и естественно. И не мое это дело, надо заметить, вы уж меня простите! Сами знаете: бабы — народ любопытный.
Прохору Михайловичу сделалось неловко: Августа была ему спасительницей, а он даже признаться ей не хочет в таких вещах, туман на себя напускает. Однако ему совершенно не хотелось признаваться, что он — бывший офицер царской армии, да еще нынче, в военную пору! Это абсолютно излишне, просто безрассудно! Пусть эта женщина сводит его с ума, пусть она для него как свет в окошке, но… мало ли что! Трагический пример Ивана Яковлевича был слишком свеж в его памяти.