Первую крысу у себя в доме Прохор Михайлович увидел еще в декабре поздним вечером, когда в своей каморке печатал фотоснимки. Увидел краем глаза, так как смотрел в ванночку с раствором, где лежали карточки. Внезапно в поле его зрения что-то беззвучно мелькнуло в углу и в ту же секунду исчезло, будто и не было. В первый момент он даже подумал, что у него просто рябит в глазах от перенапряжения. Однако уже в следующую секунду фотограф вспомнил, что ведь он успел увидеть, как в темном углу исчезал массивный круп, покрытый серо-бурыми волосами, а за ним следом во тьму втянулся длинный голый хвост.
«Господи, да ведь это же крыса! — в ужасе сообразил он. — И преогромная…»
Тогда он облазил все углы (электричество в этот час было) в поисках норы или проделанной в стене щели, но ничего не нашел. А отодвигать от стен старую тяжелую мебель у него просто не было сил.
А в течение января крысы стали все чаще и чаще навещать жилище одинокого фотомастера. Сначала по одной, а позже по две и по три… Прохор швырял в них чем-нибудь тяжелым, и они мгновенно исчезали, и казалось, что все в порядке, что ничего не происходит… Однако теперь Прохор Михайлович знал, что это было обманчивое ощущение. Помимо голода пришла еще одна беда — страшная, темная и омерзительная…
Поначалу он переживал за сохранность фотоснимков и пленок — боялся, что крысы их погрызут. А ведь их клиентам отдавать надо! А без пленки и фотобумаги — какой он фотограф? Так, одно только название.
Потом Прохор Михайлович стал бояться за свои жалкие продуктовые запасы. Он тщательно убирал их в металлические коробки, хотя понимал, что крысиным зубам прогрызть тонкую жестянку ничего не стоит. Рассовывал по тайникам, устроенным еще в свое время Иваном Яковлевичем, закладывал коробки всяким старым хламом, надеясь, что крысам туда не добраться или они не смогут учуять запах его продовольственных «складов». Одновременно вел «борьбу» с грызунами заочно: запихивал в подозрительные щели куски битого стекла, обломки кирпичей, по углам рассыпАл крысиный яд, который за давностью лет давным-давно утратил свои отравляющие свойства. Больше фотомастер сделать ничего не мог. Действительно, а что тут поделаешь?
Самое страшное началось, когда наступил тот момент, в который крысы тоже поняли это. Они сообразили, что этот одинокий стареющий двуногий, чью нору они постепенно осваивают, серьезно болен, помощи ему ждать неоткуда, а потому опасаться его вовсе не стоит. Наоборот, это он вполне сгодится им самим в качестве добычи. Надо только немного подождать, пока он совершенно ослабеет. Поэтому они особенно на глаза ему не лезли, лишь время от времени напоминая о себе, будто бы желая дать ему понять: мол, смотри, мы здесь, мы никуда не делись, и мы терпеливо ждем… Ведь все равно ты наш… Наш!
Расчет наглых грызунов с течением времени оправдывался с самой неумолимой неотвратимостью. В начале февраля Прохор Михайлович настолько ослаб от вечного недоедания и постоянных попыток обмануть свой организм, что почти сутками не покидал постели. И тогда крысы стали вытворять совершенно дикие, невероятные вещи. Они вели себя так, что невольно стоило задуматься — а не разумны ли эти зловещие хвостатые твари?
Днем еще было ничего… самое жуткое происходило по ночам. Прохор Михайлович боялся оставаться в полной темноте. А так как электричество после часу ночи отключали, то он зажигал несколько лучин и расставлял их по комнате в разных местах, благодаря чему спальня озарялась тусклым, мерцающим сиянием.
Так еще можно как-то было скоротать ночь, время от времени забываясь тяжелым, тревожным, то и дело прерывающимся сном. Теперь уже Прохор Михайлович опасался не за пленки и фотобумагу и даже не за свои запасы, которые еще как-то поддерживали едва теплящуюся в нем жизнь; теперь он боялся, что заснет или потеряет сознание, а крысы нападут на него ночью — спящего и совершенно беспомощного…
Впрочем, сами же крысы и не давали ему возможности ночью крепко заснуть. Они устраивали какие-то сугубо свои, крысиные пляски, жутко напоминающие некие вполне разумные ритуалы.
В комнате Прохора Михайловича, служившей и гостиной и спальней, на круглом столе всегда стояла высокая вазочка, бывшая еше при Иване Яковлевиче. Из ее узкого горла всегда торчал искусственный цветок весьма тонкой работы: с первого взгляда его легко можно было принять за настоящий. Когда-то и Прохор так «купился», когда Иван Яковлевич впервые пригласил его в комнату за стол.
В дальнейшем он был к этому цветку совершенно равнодушен — ну стоит он себе на столе, и пусть стоит. Однако после ареста Семенова Прохор стал относиться к цветку и вазочке по-другому: теперь это была память об ушедшем друге…