Казалось невероятным, однако с января 1942 года этот цветок облюбовали крысы. Выражалась эта крысиная привязанность самым невероятным и зловещим образом. Когда фотомастер ложился отдыхать, страшные грызуны бесшумно вылезали из всех углов и рассаживались на полу вокруг стола. Их собиралось не менее полутора дюжин, они не проявляли ни агрессии, ни беспокойства, просто располагались на полу и ждали — ну, прямо как зрители в зале оперы перед началом представления. Все это время Прохор Михайлович, естественно, бывал весьма далек от сонного состояния и с ужасом наблюдал за ними с кровати, боясь пошевелиться, чтобы не привлечь внимание настоящей стаи хищников. Но это все была только прелюдия.
Далее начиналось собственно представление: пять-шесть самых крупных крыс лихо взбирались на стол по свисающим с него краям скатерти, некоторое время беспорядочно шныряли по белой поверхности, словно бы примериваясь и принюхиваясь, после чего выстраивались друг за другом подле вазочки с цветком, образуя круг: нос последующего грызуна «смотрел» в хвост предыдущего. А затем жуткие твари начинали бегать по этому кругу, имеющем в центре пресловутый искусственный цветок в вазочке. Их бег все убыстрялся, темп движения нарастал, но при этом образуемый ими круг всегда имел почти правильную форму, а скорость грызунов вырастала до того, что их тела и хвосты порой сливались в сплошную линию окружности, как будто вазочка с цветком оказывалась в центре темного бешено вращающегося колеса. При этом стол содрогался от этих крысиных скачек, а топот стоял такой, что можно было подумать, что где-то неподалеку слоны бегут.
Первое время Прохор Михайлович попросту цепенел от ужаса при виде этих крысиных забегов и совершенно не знал, что ему делать. Конечно, ни о каком сне не могло быть и речи. Но со временем он научился хоть как-то унимать пугающую ретивость хвостатых тварей. На этот случай у него возле кровати стоял теперь обломок водопроводной трубы, подобранный на улице для этих целей. Когда крысиная беготня вокруг вазочки становилась невыносимой, фотомастер хватался за трубу и начинал что было сил колотить ею по металлической ножке кровати. Грохот поднимался неимоверный, но на грызунов он действовал магически: замерев неподвижно на секунду-две, все они разом бросались врассыпную. Разбегались все: и те, которые бегали по столу, и те, что исполняли роль зрителей, сидя на полу на задних лапах, подобно сусликам, и задравши кверху свои остренькие морды. Наступала тишина, которая длилась часа полтора-два, но затем крысы собирались вновь, и вновь возобновлялись ритуальные пляски вокруг цветка, прерываемые тяжкими ударами трубы по металлической ножке… И так за ночь повторялось несколько раз.
Естественно, что спать в таких условиях Прохор Михайлович никак не мог. Он попробовал убрать эту вазочку к чертям собачьим вместе с цветком. Но крысы все равно приходили и рассаживались на полу и вокруг стола. И хотя по столу они не бегали, однако тихо сидели на полу, поглядывая на него красными бусинками хищных глаз. Прохору в такие минуты хотелось кричать от ужаса. Это было невыносимо, и он вернул вазочку на стол. Пусть лучше бегают вокруг цветка, нежели начнут осаждать его кровать…
Ну, и конечно, добром этот крысиный цирк кончиться не мог, что и сам Прохор Михайлович прекрасно понимал. Но думать об этом не хотелось, тем более, что ничего с этим поделать он не мог. С каждым днем он слабел все больше и больше, а грызуны становились все смелее и наглее. Рано или поздно должен был наступить неминуемый и страшный конец.
К концу февраля Прохор Михайлович слег и практически не вставал с постели. И крысы несомненно это почувствовали. Они приходили уже средь бела дня, рассаживались по полу и ждали. Они ждали! И Прохор отлично понимал, чего именно они ждут. Недаром, как вспомнилось однажды ему, в средние века, когда во время чумы невиданно размножались крысы, жители городов называли их не иначе, как собачками самого Дьявола…
Ночами крысиные бега по столу вокруг вазочки регулярно продолжались.
И однажды Прохор, взявшись колотить трубой по ножке кровати, выпустил свое орудие из ослабевших разжавшихся пальцев после первых же двух ударов. Труба отлетела прочь, и фотограф мог только беспомощно помахивать свесившейся с кровати рукой. Однако и эти два удара сделали свое дело — грызуны разбежались: металлический грохот по-прежнему распугивал их. Прохор забылся на какое-то время в мутной тревожной полудреме…