Репродуктор говорил что-то еще, голос диктора с трудом пробивался сквозь многочисленные трескучие помехи, но Прохор Михайлович ничего не слышал, хотя с самого утра ожидал этой передачи. Он продолжал неподвижно сидеть, неловко навалившись грудью на стол и уставившись застывшим взглядом в окно, за которым продолжала бушевать лютая январская метель…
После происшествия с разбившимся гостиничным зеркалом и последовавшим за ним странным и страшным явлением Влад так и не смог окончательно прийти в себя. Несколько последующих дней он провел словно во сне. Он никуда не ездил и не ходил, проводя время в гостинице, либо в зеленом скверике вблизи нее; все попытки его самому себе как-то объяснить происшедшее успехов не имели. Влад чувствовал лишь одно — случилось нечто такое, что переворачивало все его представления об окружающем мире с ног на голову. Все эти чудеса с зеркалом, в котором он порой видел совсем не то, что должен был видеть; непонятное и кровавое травмирование плотника; исчезновение на его глазах следов пролитой крови; наконец, явление ему зловещего, по виду совершенно реального призрака — весь этот набор чудовищных, страшных, не поддающихся здравому осмыслению явлений наполнял его сердце недоумением и абсолютно животным страхом. И хоть последующие ночи Влад проводил все-таки не на улице, а в номере, в гостиничной постели, он не рисковал засыпать в полной темноте, и на ночь оставлял гореть настольную лампу.
Каким-то особым чутьем Влад осознавал, что образ женщины, представшей его взору после жуткого случая с плотником, совершенно реален! Всякая мысль о возможной галлюцинации (с чего бы это? не пил, и галлюциногенных грибов не пробовал) или о каком-либо еще притянутым за уши объяснении случившегося представлялась ему жалкой и беспомощной.
Вечером третьего дня Влад решил-таки продолжить дальнейшее изучение попавших в его руки записок краснооктябрьского фотомастера. Но когда он взял в руки все ту же заветную фотографию Августы — притягательную и отталкивающую одновременно, то едва не выпустил снимок из рук: ее глаза показались ему настолько живыми, и столько было в них ненависти и злобного презрения, что Владу сделалось по-настоящему страшно…
Он положил фото на стол и попытался смотреть прямо в эти темные, бездонные глаза, что взирали на него со старой фотографии. Влад собрал в кулак всю свою волю…
Августа смотрела на него осмысленно и пронизывающе. Ее левая рука, властно лежащая на мертвой голове несчастной жертвы, с нарочито элегантной небрежностью придавливала ее к маленькой столешнице и при этом казалась совершенно живой. Эта рука, своей узкой длиннопалой ладонью закрывавшая бОльшую часть бледно-неподвижного лица убитого, выглядела непринужденно и вольготно, тогда как на ее правой руке, сжимающей нож, был напряжен каждый мускул… Владу чудилось, что он видит даже тоненькие жилки, проступившие под белой гладкой кожей на ее запястье! Острие стального ножа рассекало на мертвой голове висок, пронизывало податливую сероватую щеку и останавливалось, уперевшись в выступающий подбородок. На скулах, щеках и на лбу четко виднелись черные порезы, чем-то напомнившие Владу ломаные трещины, образовавшиеся на расколовшемся гостиничном зеркале.
В какой-то миг Владу почудилось, что смотрящие прямо ему в душу глаза Августы злорадно и ликующе искрятся, а на губах проявляется презрительная усмешка…
«С тобой, жалкий и дерзкий щенок, будет то же самое!..» — как будто предвещал ее страшный, пронзающий и такой странно знакомый взгляд.
Резким движением дрожащей руки Влад отбросил в сторону невероятно «живую» фотографию, но уже в следующую секунду ощутил мучительно-томительное и страстно-непреодолимое желание вновь и вновь смотреть на нее.
Влад взял фотографию, порывисто засунул ее в коробку и накрыл сверху стопой исписанных листов. Коробку закрыл крышкой и убрал в стол. Только сейчас ощутил, как трепетно и тревожно стучит его сердце. Ему даже показалось, что он слышит, как кровь ударяет ему в виски, издавая звуки, похожие на отдаленный шум волнующегося моря.
Нет, сегодня он читать эти записи дальше не сможет!
Надо сделать перерыв, отвлечься, поразмыслить о чем-нибудь другом — легком и приятном…
Завтра он пойдет и просто погуляет по городу. Сходит к пристани, пройдется по большому мосту, перекинутому через реку в 60-ых годах, полюбуется величественной панорамой реки и одетых в зелень берегов… Успокоится, все обдумает на свежую голову… Но это все будет завтра. А сейчас он ляжет спать.