Однако спал Влад неважно: неопределенное беспокойство не давало ему расслабиться и отойти к спасительному сну. Ему постоянно чудилось, словно кто-то незримо присутствует в комнате: то как-то слишком уж явно колыхнулась оконная штора; то он чувствовал вроде как чье-то постороннее дыхание, то ему казалось, что он слышал приглушенный смешок, причем явно женский…
Он вздрагивал всем телом, вскидывал голову и тщательно прислушивался и приглядывался. Не обнаружив ничего подозрительного, опускал голову на подушку и вроде как засыпал, но только до следующего своего пробуждения — внезапного и тревожного.
Все-таки усталость взяла свое, и ближе к утру Влад заснул беспробудным сном, похожим скорее на беспамятство.
Проведя ночь без происшествий, поздним утром Влад, как и собирался, отправился совершать прогулку по этому небольшому и такому странному городу, полному зловещих тайн.
Он действительно пошел на пристань, полюбовался на чаек, реющих над речной гладью, подивился на величественный мост, по которому с легким шуршанием проносились машины. Затем прогулялся по мосту — здесь было не так жарко: дул свежий ветерок и хорошо ощущалось могучее дыхание реки… Получив хороший заряд бодрости, Влад направился обратно в город. Он не пошел улицей Коммуны (ему не хотелось проходить внеочередной раз мимо зловещего дома), а свернул с пристани на улицу Профсоюзов и пошел по ней.
На углу, где эта улица пересекалась с улицей Свободы, внимание молодого человека привлекло старое здание с фасадом, украшенным затейливой лепниной в стиле позапрошлого столетия. Вход в него, спрятанный под вычурным козырьком, располагался точно на углу пересекающихся улиц. На козырьке красовалась вывеска, набранная из букв, стилизованных под славянское письмо: «Краеведческий музей».
«О! — подумал Влад с интересом. — Вот куда, пожалуй, стоит зайти! Если он открыт, конечно.»
Музей оказался открыт. Влад прочитал расписание его работы, вывешенное возле входа, и вступил под сень массивного козырька, откуда через тамбур попал в уютный и сумрачный холл. Здесь было прохладно и тихо. В кассу в очереди стояли три человека, и Влад пристроился четвертым. Получив за тридцать пять копеек маленькую бумажку, похожую на трамвайный билет, он отдал ее аккуратной старушке возле остекленной двери, выводящей из холла, и переступил порог довольно внушительного зала, с которого начинался обход экспозиции.
С первых залов Влад оказался в царстве местной природы. На стенах были развешаны картины с изображениями зверей и птиц, обитающих в местных лесах; в середине помещений были установлены чудеса таксодермистского искусства: чучела косуль, лисиц, волков, зайцев, куниц и белок, искусно размещенные среди настоящих древесных ветвей, взирали на посетителя искусственными стеклянными глазами. Особенное впечатление произвело на молодого человека чучело рыси: крупная пятнистая кошка была запечатлена в позе, как будто она готовилась к прыжку. Это застывшее движение казалось таким естественным, глаза смотрели с такой яростью, а звериный оскал выглядел столь натуральным, что неискушенному зрителю могло стать не по себе. Влад с уважением обошел вокруг чучела, и даже потом, когда отошел от него, все оглядывался через плечо. Далее Влад имел возможность созерцать безукоризненно выглядевшие макеты, в которых на переднем плане были представлены панорамы окрестностей реки, а на заднем — картины, служившие как бы продолжением этих панорам. Стоило отдать должное настоящему мастерству неизвестных макетчиков, создавших такие замечательные изделия, точно передающие истинную картину окружающей местности.
Здесь же Влад увидел лежащие под стеклом документы, рассказывающие о работе местных лесничеств, о том, как строго по плану вырубаются леса, а вместо них высаживаются (пренепременно!) новые лесопосадки… Молодой человек узнал, сколько площадей лесных болот осушили в прошлом году краснооктябрьские мелиораторы, какой урожай с полей ежегодно собирают сельские хлеборобы… Насчет осушения болот тема показалась ему странно неуместной: нынешним летом дождей нет уже второй месяц и, похоже на то, что в обозримом будущем их ожидать не стоит. Странно, что в таких условиях местные власти осушают лесные болота — зачем? Чтобы леса горели лучше? Чтобы огонь распространялся быстрее? Может быть, напротив, стоило принять меры к расширению площади болот, чтобы было хоть, откуда брать воду для тушения лесных пожаров?
Чтобы существовал естественный заслон их распространению?