А что Августа? Она никак не желала останавливаться. И вот — опять. Сейчас, когда он размышляет о грядущей жизни, мечтает о скорой победе над врагом, в которую всегда верил, несмотря ни на что, там, в подвале, готовилась к закланию очередная юная жертва.
А что он? Неужели и сейчас он ничего, абсолютно ничего не предпримет, чтобы этому помешать, чтобы остановить этот чудовищный маховик детских смертей, что бы как-то пресечь этот кошмар? Неужели Августа была права, когда прямо в глаза сказала ему, что он — ничто? А ведь когда-то он, теперь больной, слабый, надломленный человек, был храбрым офицером и доблестно сражался с куда более страшным врагом! Тем самым, что сейчас топчет его многострадальную родину…
Так что же ты можешь сделать сейчас, бедный и несчастный Прохор Михайлович?
Фотомастер поднял глаза на настенные часы: четверть одиннадцатого!
С минуты на минуту они придут… И он откроет! И весь ужас повторится, как это уже бывало много раз.
У него всё готово. Прохор представил себе, как вновь посмотрит в наивные и восторженные детские глаза, как вымученно улыбнется подростку тринадцати-четырнадцати лет, которому остаётся жить на этом свете всего несколько минут. Как затем скажет ему фальшиво-приветливо:
— Здравствуй, мальчик! Хочешь сфотографироваться? Ну так садись вот на этот стул… Сейчас мы тебя сфотографируем…
А потом крикнет так, чтобы его было слышно там, на лестнице, что находилась за дверью:
— Внимание!..Снимаю…
…Прохор Михайлович с напрягом подтащил к штативу табуретку и присел на нее — у него мелко дрожали колени и стоять на ногах не было сил. Он сидел и молча смотрел на роковую дверь, что была перед его глазами — смотрел так, как будто из-за нее должны были вырваться демоны Ада, а ему необходимо их остановить.
Мучительно медленно тянулись бесконечные секунды.
Прохор Михайлович прислушался: вроде бы за дверью раздались какие-то звуки… Он замер, боясь шевельнуться. Точно, поднимаются по лестнице! Вот, уже прямо за дверью! Пришли…
Раздался громкий стук в дверь. Стучали так, как обычно стучит вернувшийся домой хозяин, когда его ждут нерадивые слуги, — настойчиво и напористо. Вслед за стуком послышался мелодичный голос:
— Прохор Михалыч, откройте!..Мы к вам…
Фотомастер не шелохнулся. Он только крепко стиснул зубы и молчал.
Августа выдержала паузу и постучала снова — на этот раз куда настойчивее и нетерпеливее. Прохор не двинулся с места.
— Откройте, Прохор Михалыч!..
Фотограф не отвечал. Он пристально смотрел на дверь, словно надеялся наглухо запечатать ее своим пламенеющим взглядом. Снова пауза…
— Открывай, Прохор, ты там оглох, что ли?! — с яростью закричала Августа.
В дверь ударили с такой силой, что она сотряслась и заходила ходуном. Прохор Михайлович нервно вздрогнул, но по-прежнему не двинулся с места, хотя у него разом пересохло во рту, а на лбу выступили мелкие капли пота.
— Не надо ломать дверь, Августа! — крикнул он как мог спокойнее. — Я все равно не открою тебе…
— Ах ты… слизняк! Чтоб тебе… — злобно прошипели за дверью.
Голос приумолк, и Прохор даже не понял толком, к кому было обращено это не вырвавшееся до конца проклятие — к нему или к будущей жертве.
За дверью послышалась какая-то приглушенная возня.
— Я не открою! — нарочито дерзко крикнул фотограф, чувствуя, что дерзость прибавляет ему отчаянной решимости. — Не открою ни за что… Хватит, Августа!
— Прохор, тебе конец! — голос Августы напоминал рев раненой пантеры.
— Мальчик… беги! — как можно громче закричал Прохор Михайлович.
За дверью снова завозились, потом последовал удар, как будто в дверь ударили чем-то тяжелым, далее раздался мальчишеский вскрик — голос боли и отчаяния. За дверью явно завязалась упорная и жесткая борьба.
Наконец до слуха фотографа донесся голос парнишки:
— Тётя, пусти… Мне больно!
— Скоро будет куда больнее, щенок, — угрожающе прошипела в ответ Августа.
Затем Прохор услышал приглушенные стоны, тяжкие удары в стены, злобные выкрики. Возня и голоса борющихся начали отдаляться от двери, скатываясь вниз.
«Я должен ему помочь», — подумал Прохор Михайлович.
Он поднялся с табуретки и прянул к двери со всей стремительностью, какую позволяли ему оставшиеся силы. Судорожно трясущимися руками отперев дверь, Прохор Михайлович рывком распахнул ее…
— Тётя, не трогай! — отчаянно закричал паренек. — Тётя, не надо ножика…
Глазам фотографа открылась ужасающая картина. На лестнице паренек отчаянно боролся с озверевшей от ярости людоедкой. Она прижала его спиной к кирпичной стене одной рукой, а в другой руке у нее был все тот же огромный нож, которым она отсекала головы своим жертвам. Теперь Августа пыталась острием этого ножа дотянуться до лица парнишки, чтобы проткнуть ему голову, пригвоздив ее к стене…