— Леха, ты цел? — спросил Шатохин, поднимаясь на ноги.
— Целый я, товарищ капитан! — отвечал Панкратов.
— Пошли к укрытию, — сказал Шатохин. — Видишь, что там творится? Надо порядок какой-то навести, пока они там друг друга не передавили…
Оба милиционера побежали к убежищу. Тем временем большая толпа народа продолжала оставаться на пристани. Один из «юнкерсов» сделал в сияющем голубом небе мертвую петлю, и с оглушительным воем понесся вниз, пикируя прямо на площадь перед пристанью. Толпа людей, воя от ужаса, бросилась врассыпную во все стороны. Сверху это повальное бегство выглядело, наверное, подобно тому, как если бы некий гигант вздумал мощным дыханием сдуть песок с плоской каменной поверхности, только роль песчинок в этой картине исполняли люди… Когда черная тень от крыльев самолета пала на быстро пустеющую площадь, началась яростная, неистовая пальба с воздуха.
Оглянувшийся Шатохин увидел сначала ослепительные вспышки на крыльях «юнкерса» (именно на крыльях у фашиста располагались пулеметы), и только спустя несколько секунд до слуха его донесся зловещий сухой треск. Свинцовый град щедро поливал площадку и саму пристань, вздымая множество пылевых фонтанчиков. Нестройный многоголосый вопль расстреливаемых с воздуха людей мог свести с ума кого угодно; в ту же секунду на земле запестрели быстро возникающие черные лужи крови, следом за ними стали образовываться целые кучи мертвых, изрешеченных пулями тел…
«Юнкерс» спикировал над пристанью и, пролетев над нею, стремительно и молниеносно взмыл вверх. Однако навстречу ему уже шел второй «юнкерс». Разминувшись с первым, он повторил маневр своего напарника, только в обратном направлении. Теперь толпы людей, убегавших от первого самолета, сбиваясь в кучи, оказались под прицельным огнем второго. Нависнув над пристанью, второй «юнкерс» открыл ураганный огонь из всех бортовых пулеметов по беззащитной, лишенной всякого укрытия толпе.
Шатохин и Панкратов в ужасе и недоумении наблюдали всю эту кровавую страшную бойню, остро и беспощадно чувствуя всю глубину своей беспомощности и бессилия хоть чем-то помешать убийцам с воздуха. Леша Панкратов только время от времени повторял как в забытьи:
— Господи… ну зачем? Зачем это все?..Что ж вы творите… Господи!
Оба стервятника не жалели патронов, расстреливая безоружных, никак не могущих защитить себя людей методично, расчетливо и хладнокровно. От пристани до убежища добежать успели немногие. Однако все равно перед воротами образовалась страшная давка. Шатохин встал у входа и, размахивая пистолетом, громогласно объявил:
— Первыми в укрытие проходят женщины и дети! Все слышали: женщины и дети! Остальные — после!
Но обезумевшие от ужаса люди плохо понимали происходящее. Они были охвачены паникой — каждый думал лишь об одном: как бы спастись. На Шатохина напирали со всех сторон: здоровые мужики, тесня и толкая плачущих детей и исступленно орущих женщин, упорно и неудержимо лезли вперед. Капитан выбрал наиболее ретивого мужика, яростно расталкивающего и пихающего всех, и выстрелил почти в упор. Кепка, насквозь пробитая пулей, слетела с головы и упала на землю под ноги напирающих отовсюду людей. Мужик побледнел, как полотно, и невольно осадил назад; на какое-то время возникло замешательство.
— Охренел, что ли?.. — растерянно пробормотал мужик в наступившей тишине.
— Следующая пуля ляжет тебе аккурат промеж глаз, — сурово и твердо произнес среди окружающего безмолвия Шатохин. — Кому еще неясно? Первыми идут женщины и дети! Остальные — назад!
— Пушку взял и доволен! — озлобленно выкрикнули из толпы. — А мы что — не такие же люди?..
— Вот и пропустите вперед себя детишек, если вы еще люди! — резко отвечал капитан. — А коли добрых слов не понимаете — буду стрелять! Всем ясно?!
— А сдюжишь против всех? — едко заметил кто-то. — Как бы кишка не лопнула…
— Против всех не сдюжу, — хладнокровно отвечал Шатохин. — Но если кто хочет попасть в первую десятку тех, кто получит свинцовый гостинец в морду, таких милости прошу за угощением! Охотники есть?..
Охотников не было.
Недовольно переругиваясь, большинство мужиков пропустили женщин с детьми вперед; некоторые даже помогали им, поддерживая и закрывая своими телами от толчков и напора толпы. Создалась некая видимость порядка, позволившая значительной части женщин и детей благополучно миновать ворота, не способные одновременно пропустить всех.