- Нет для них никаких законов, дед, — угрюмо отозвался Шатохин. — Понимаешь, нету! Ни законов, ни правил… Сами себя они поставили вне всякого закона…
- Но ведь там дочка моя… внуки мои! Двое… Павлик и Мишутка… Что ж с ними-то будет?
- Ты им ничем не поможешь, дед, — мрачно заметил Шатохин. — Ступай в укрытие лучше, не то сам ни за что пропадешь…
Однако дед уже не слышал его. Не отрывая взгляда от гибнущего парома, он сорвался с места и неуклюже побежал к причалу, чуть покачиваясь на слабых старческих ногах…
— Старик, ты куда?.. — крикнул Шатохин, но тотчас замолк.
Слишком было очевидно, что здесь, на пристани — только телесная оболочка этого деда и отца, а душа его и сердце его сейчас там, на пароме. И слишком ясно понял Шатохин, что взывать к этой телесной оболочке бессмысленно… Она не услышит.
Между тем один "юнкерс" оставался летать вокруг парома, осыпая его пулеметными очередями, а второй сделал широкий круг и полетел обратно к пристани. Увидев этот маневр, Шатохин невольно попятился.
— Товарищи! — обернулся он к уже немногочисленным людям, что находились вокруг него, повылазившим из случайных укрытий и подобравшимся на площадку. — Он возвращается! Вон там, сразу за зданием администрации — он показал на дымящиеся руины, оставшиеся от здания, — есть убежище. Хорошее, надежное убежище! Бегите туда — там есть еще место…
Окружающие с ужасом смотрели на приближающуюся с воздуха смерть. Они не двигались, оцепенев в ожидании нового кошмара. Шатохин выхватил пистолет и пальнул в воздух.
— Все меня слышали? Я сказал — в укрытие!
Грохот выстрела привел обезумевших людей в чувство. Они бросились бежать в том направлении, куда показывал капитан.
Шатохин проследил, чтобы на площадке никого не осталось, и вновь глянул на паром. Оставшийся там "юнкерс" как раз пролетал над речной поверхностью, где вода бурлила от скопления людей, оказавшихся за бортом и теперь беспомощно барахтающихся на стремнине. Стервятник застрочил из всех пулеметов с такой бешеной яростью, что Шатохин невольно прищурился от огненных вспышек. Когда немец взмыл вверх и пошел на разворот, на поверхности реки оставалось всего несколько людских голов, чудом уцелевших от шквального воздушного огня. Пока еще уцелевших!
Самолет развернулся и снова перешел в пикирование.
Фашист утюжил беззащитную плавучую платформу с поистине немецкой тщательностью и усердием…
На краю причала виднелась одинокая фигурка несчастного старика. Он стоял во весь рост и махал руками. До слуха капитана донесся его далекий крик:
— Анафема на вас!..Будьте вы навеки прокляты…
Он и не попытался даже уклониться от нависшей над ним громады фашистского самолета, накрывшего его своей тенью… "Юнкерс" открыл огонь по пристани, едва только долетев до причала. Старик, пронзенный пулеметными очередями, нелепо взмахнул руками и упал с пристани прямо в воду.
— Ложись! — исступленно закричал Шатохин, обращаясь ко всем, кто еще находился поблизости от него.
Черная тень от крыльев закрыла солнце, и Шатохин бросился на развороченную от взрыва землю. Сверху застрочили пулеметы, и капитан увидел, как вокруг него градом посыпались пули, взметая множество фонтанчиков…
Когда он поднял голову, то увидел впереди себя лишь несколько фигур, поднимающихся с земли. Остальные, кто минуту назад бежал вмести с ними, продолжали теперь лежать неподвижно.
— В укрытие… — хрипло приказал Шатохин. — Все… в укрытие…
Самолет, смертоносной химерой пронесясь над пристанью и площадкой, уже брал новую высоту, чтобы сделать разворот.
— Быстрее, пока он не вернулся! — закричал вслед бегущим Шатохин.
Его крик потонул в оглушительном взрыве. Капитан повернулся в сторону реки: там над паромом высоко вверх взметнулся столб огня, а сама платформа вздыбилась над водой и тотчас разломилась пополам. В воздух повалил густой черный дым, образовавший клубящееся облако, которое поползло в голубое поднебесье, закрывая веселое майское солнце. На месте парома возник столб воды и пены, с грохотом обрушившийся обратно в реку и поднявший большую волну, устремившуюся к обоим берегам. Громадный водоворот возник на месте погибшего судна, затягивая в свою гигантскую воронку обгоревшие остатки парома и последних уцелевших его пассажиров.
— Выблядки фашистские… — угрюмо выругался Шатохин.
С каким бы наслаждением он сейчас расстрелял бы этих нелюдей, этих упырей, что летали сейчас над пристанью на своих смертоносных машинах! Как упивался бы он их агонией, наблюдая, как корчатся они в предсмертных судорогах! Почему они живут на свете — кто дозволил такое? Капитан даже зубами заскрежетал от собственного бессилия и удушающей ярости…