— А ну, пош-шёл! — толкнул его в загривок Харитонов.
Прохор Михайлович молча вышел на крыльцо.
— Ноги резвее можно переставлять? — рявкнул старлей.
— Вам бы, молодой человек, не мешало понюхать немецкой газовой смеси, как это довелось мне, когда вы еще пешком под стол ходили и в штанишки писали, — спокойно заметил фотомастер. — Посмотрел бы я на вас, как ВЫ переставляли бы свои ноги! это вам не квартиры мирных граждан вверх дном переворачивать и чужие шкафы потрошить…
— Заткнись, вражина! — прорычал Харитонов. — Топай к воронку лучше, а не то мы прямо здесь вырвем твой ядовитый язык! А то храбрый чегой-то стал, недобиток буржуйский…
— Тихо, Харитонов, — неожиданно мягко заметил офицер. — Гражданину, видишь ли, не терпится языком помолоть, следствию помочь шибко хочется… Потерпите немного, гражданин Вакулин! Скоро вам дадут возможность высказаться, сколько захотите. А сейчас — прошу! Карета подана, как говорится, всё для вас!
Прохор Михайлович понял — их просто бесит то, что им так и не удалось найти сколько-нибудь серьезные улики. Готовых нет — стало быть, фабриковать придется! Начальство за это не по хвалит.
«Вот и пусть работают! — с удовлетворением подумал Прохор Михайлович, садясь в машину. — Дырка им от бублика, а не улики!»
Его отвезли в местный отдел НКВД и засунули в подвал, где уже сидело немало других арестантов с узелками. Вакулин впал в жуткую тоску при виде этих серых измученных лиц, уставившихся на него со всех сторон — угрюмо и обреченно.
«Боже мой, ну зачем это всё? — подумалось ему. — Какой в этом смысл?
Не проще ли было бы закончить одним махом, ведь конец-то известен заранее!
Так нет же, им надо еще поиздеваться, жилы из людей повытягивать, кровушки людской попить… Кровососы проклятые!»
Ему указали место в полутёмном углу на охапке какого-то тряпья.
Вакулину уже было все равно. Он мечтал лишь о том, чтобы весь этот балаган закончился как можно скорее.
Влад аккуратно сложил записки городского фотомастера в стопку и положил сверху несколько фотоснимков. Общий объём записей Прохора Михайловича был весьма велик, и он подумал, что не следует тащить в музей все сразу. Достаточно взять своего рода образцы и записок, и снимков. А то — вдруг его пошлют куда подальше, скажут: мол, что это вы, молодой человек, какую-то макулатуру нам принесли? Забирайте-ка ее себе, да несите куда хотите! Никакой ценности эти записи не представляют… И придётся ему действительно всё тащить обратно, да по такой-то жаре! А если в музее заинтересуются, тогда он первую часть им сразу оставит, а потом уже и остальное занесёт.
Самую страшную фотографию он решил не брать, чтобы ненароком не испугать музейных сотрудников, с которыми будет общаться. К таким впечатлениям людей следует подготовить заранее… Отобрал нейтральные снимки, на которых видны индивидуальные особенности людей, замечательно запечатлённые талантливым и умелым фотомастером. А вот текстовой материал собрал до мая 43-го года, то есть до описания фашистской бомбежки…
В музей Влад явился около половины одиннадцатого. На входе попросил пропустить его к директору.
Ему пришлось около получаса дожидаться в приёмной, слушая через фанерованную дубовым шпоном дверь долгий и не слишком предметный разговор директора по телефону. Когда наконец наступила тишина, прошла еще четверть часа, пока директор вспомнил, что его дожидается посетитель.
Строгая женщина-секретарь подняла трубку на резкий звонок местного телефона и, выслушав короткое указание, глазами показала Владу: проходите, мол.
Влад вошёл в кабинет, сжимая в руках плотный, завернутый в газету свёрток с бумагами. Директор сидел за столом, удерживая телефонную трубку возле уха. При виде посетителя он широким жестом показал ему место за столом напротив себя. Влад присел.
Директор вскоре закончил разговор, положил трубку и выжидающе посмотрел на Влада.
— Ну-с, молодой человек, я вас слушаю очень внимательно. С чем пожаловали?
— Понимаете, — нерешительно начал Влад. — У меня тут есть некоторые документы… это записи-воспоминания вашего земляка, жившего в вашем городе много лет. Своего рода дневник… Записки охватывают период с конца 30-ых годов до конца 50-ых, более двадцати лет. Я подумал, они могут представлять интерес для вашей экспозиции, посвященной истории города. Как-никак, а это личные воспоминания очевидца многих событий…