До кабинета кое-как доплелся. Конвоир втолкнул его в дверь и встал за его спиной.
— Арестованный Вакулин доставлен! — доложил он следователю.
— Хорошо, — отозвался сидящий за столом человек в сером костюме. — Свободен.
Конвойный вышел.
- Проходите, гражданин Вакулин, — со вздохом сказал следователь, даже не взглянув на вошедшего. — Присаживайтесь…
Прохор Михайлович угрюмо присел к столу. Следователь что-то быстро писал в лежащем перед ним толстом журнале, и Вакулин молча наблюдал, как перо его ручки порхает над страницей, нарушая замогильную тишину кабинета лёгким шуршанием. Затем следователь взял какую-то бумажку и на ней тоже чиркнул несколько слов.
- Так-с! — весело сказал чиновник, с довольным видом оглядывая свою писанину. — Стало быть, вы у нас Вакулин Прохор Михайлович?
- Да, я Вакулин… — глухо отозвался фотомастер, ожидая новой порции отборных издевательств.
Следователь сосредоточенно пробежал глазами запись в журнале, затем повернул его так, чтобы Вакулин видел строчки в нужном ракурсе.
— Распишитесь здесь! — сказал он, ткнув пальцем в пустую графу.
Прохор Михайлович расписался, не глядя.
— И еще здесь… — следователь подвинул ему невзрачную серенькую бумажку.
Вакулин расписался и на ней.
— Всё! — просто сказал следователь. — Можете идти.
Фотомастер поднял на него затравленный взгляд.
— Простите… А куда идти?
Чиновник поглядел на него с удивлением.
- Как куда? — спросил он недоуменно. — Куда хотите… Домой, наверное!
В ваше родное фотоателье… Вы ведь у нас известный в городе фотограф? Вот и ступайте себе, занимайтесь своим делом.
Вакулин не верил своим ушам. Он тупо смотрел на следователя, непроизвольно пытаясь угадать, какой же вид подвоха ожидает его на этот раз.
- Что смотрите? — снова поднял на него глаза следователь. — Что-нибудь непонятно?
- Я… свободен? — пролепетал фотомастер.
- Представьте себе, да! — чиновник улыбнулся, показав жёлтые от частого курения зубы. — Вас это удивляет? Какие-то грешки за собой знаете? Ну так расскажите — решение может быть пересмотрено. Или вам у нас так понравилось, что и уходить не хочется?
Он рассмеялся — весело и добродушно, будто приглашал собеседника на пирушку в компанию друзей, а тот, видите ли, колебался.
От его смеха Прохор Михайлович невольно оцепенел.
— Нет… Конечно же, нет! — растерянно пробормотал он.
— Ну что ж, гражданин Вакулин… Тогда мы вас больше не задерживаем.
Вакулин с трудом поднялся и, пошатываясь от слабости, направился к двери.
— Справку-то возьмите! — насмешливо крикнул следователь. — При случае может пригодиться.
Прохор Михайлович бережно сложил бумажку и спрятал в карман.
На улице стояло лето — благоухал и цвел июнь. Прохор Михайлович поднял голову и долго смотрел в бездонное синее небо, на котором не было ни облачка. Он вдохнул полной грудью свежий живительный воздух, который после затхлого следственного подвала казался ему волшебным, и он чувствовал, как каждый глоток этого насыщенного июньскими ароматами воздуха словно вливает в него новые силы. Он так и не мог до конца поверить в то, что его освободили. Как такое вообще могло случиться? Из этого подвала люди выходили разве что для того, чтобы отправиться дальше по этапу в края куда более суровые, нежели Краснооктябрьск и его окрестности… Или не выходили вообще, находя успокоение на отдельном кладбище, где хоронили расстрелянных врагов. Но чтобы кого-то из арестованных вот так взяли и отпустили… таких случаев Вакулин не знал вообще.
Он постоял еще немного, с опаской оглядываясь на захлопнувшиеся за ним двери: ему казалось, что вот-вот они раскроются, и выскочат гогочущие тюремщики, чтобы уволочь его обратно в застенок. Однако двери стояли закрытыми, никто из них не выскакивал, а над головой фотомастера ласковый ветерок шелестел зелёными листьями деревьев и пели на все голоса птички… Вакулин наконец опомнился и торопливо засеменил в сторону улицы Свободы.
Он шел долго — к ногам его словно привязали пудовые гири; дыхание часто сбивалось, на лбу вы ступал пот… Но вот наконец и заветный перекресток двух улиц — Свободы и Коммуны. Вот заветный дом, где уже прожито столько тяжких и незабываемых лет. Прохор Михайлович постоял немного перед домом, склонив голову, как будто вернулся к доброму старому другу. Он отсутствовал немногим более месяца, но ощущение было таково, словно он уезжал куда-то как минимум на год. Наконец он справился с нахлынувшим волнением и вошёл в арочный проем, ведущий во внутренний дворик.