— Так… — тихо ответил Прохор Михайлович упавшим голосом.
— Может, прощения попросить хочешь?
В прихожей повисла напряженная тишина. Прохор Михайлович ощутил испарину на своем лбу, а ладони сразу сделались потными.
«Она убьет меня…» — подумал он с полной обречённостью.
— А что проку просить тебя? — сказал он чуть слышно. — Если ты вернулась затем, чтобы убить меня — так убей… Как решишь, Августа, так и будет. Скажу тебе только одно: все эти шестнадцать лет я ждал тебя. Дня не проходило, чтобы я не думал о тебе, не вспоминал тебя! Но сделал я это тогда, в сорок третьем, потому что больше не мог так жить, Августа… И я тебя честно предупреж дал об этом. Но ты не хотела слушать. А теперь: если можешь простить — прости, если нет, так убивай! Я и к этому давно приготовился…
Августа продолжала смотреть на него сверху вниз с задумчивой полуулыбкой, как будто размышляла: убить или не убить? Прохор ждал, стоя на коленях и склонив голову… весь вид его свидетельствовал о том, что он полностью поручал свою жизнь воле своей богини…
— Ну вот разул ты меня, Прохор! — сказала вдруг Августа с веселой укоризной. — А дальше что? Тапочки у тебя хоть есть? Или мне босиком у тебя тут ходить?
Прохор Михайлович мгновенно вскинулся, распрямив согбенную спину.
— Нет! — вскричал он взволнованно. — Нет, конечно: как же можно — босиком! Сентябрь на дворе, полы в доме холодные… Но тапочек у меня больше нет, так я тебе носки дам, Августа! Вязаные, шерстяные… Это лучше, чем тапочки!
— Ну ладно, Прохор. Давай свои носки… — снисходительно улыбнулась гостья.
Фотограф вскочил, едва устоявши на ногах и метнулся в спальню. Вернулся оттуда, волоча за собой стул и пару носков, извлечённых из ящика комода. Он поставил стул за спиной Августы и усадил ее на сиденье с такой осторожностью, словно гостья его была сделана из китайского фарфора и легко могла ненароком разбиться.
— Вот… чудесные, тёплые носки! Сейчас наденем на твои ножки, Августа! Сейчас, сейчас…
Прохор снова опустился на колени и начал натягивать на ступню Августы первый носок. Августа не мешала ему: она сидела, гордо выпрямившись, и терпеливо ждала, когда ее некогда взбунтовавшийся раб закончит свою возню где-то внизу у ее ног.
— Ну вот… теперь ножкам будет тепло… — Прохор бережно провел ладонью по гладкой мощной голени своей повелительницы. Его руки всё еще продолжали слегка вздрагивать.
Августа молча поднялась со стула, не обращая на вновь коленопреклоненного Прохора никакого внимания. Закинув руки, размотала платок и повесила его на вешалку. Ее длинные волосы упали с головы на плечи и спину; давно не мытые, местами свалявшиеся, они тем не менее по-прежнему оставались темно-каштановыми и густыми… В ее кудрях Прохор не заметил ни единой седой нити.
— Чего-нибудь пожрать есть у тебя, Прохор? — небрежно спросила она.
— А как же? — обрадованно воскликнул фотограф. — Ведь не война нынче…разумеется, есть! Сейчас я тебя покормлю, Августа… Руки мыть, конечно, будешь?
— А то… Я хоть и преступница, однако не свинья! Где тут умывальник у тебя, в спальне вроде как? Я-то уж и забыла за давностью лет…
— А у нас теперь другой умывальник, Августа! — воодушевленно сообщил Прохор Михайлович. — Нам водопровод провели в дом, и не надо теперь по воду ходить! Так-то… А умывальник — вот он, на моей маленькой кухоньке… вот, сразу за столиком!
Оглядевшись, Августа и впрямь увидела в углу крохотной комнатушки без двери самый настоящий умывальник — эмалированная белая раковина со сливом в центре, а прямо над ней из стены торчал кран. Сбоку висело полотенце, а на полочке красовалась мыльница с большим куском мыла.
— Вот здесь я и умываюсь теперь, Августа! — сказал фотограф. — И тебя прошу сюда — раковина, мыло, полотенце — всё в твоём распоряжении…
Августа улыбнулась уважительно, будто ей показали невиданное техническое достижение. Ее темные, бездонные глаза на мгновение блеснули так, как это бывало раньше, 17–18 лет назад, и Прохор Михайлович почувствовал, как сладостно-тоскливо дрогнуло его сердце. Августа открыла кран, взяла длинными пальцами мыло и принялась мыть руки под струёй холодной воды (горячего водопровода в доме не было), а Прохор стоял рядом и молча наблюдал за ней.
От его взора не скрылось, насколько сильно изменилась боготворимая им женщина. Августа была повёрнута к нему спиной и боком, и Прохор сразу заметил, что ее плечи, ранее налитые мощью и покатые, теперь стали угловатыми и словно высохшими; предплечья сделались тонкими, а на зауженной сутуловатой спине из-под ношенной-переношенной сорочки отчётливо выпирали мосластые лопатки…