У Прохора жёстко перехватило горло… На глаза навернулись слёзы.
Куда же подевалась твоя божественная, ошеломляющая красота, несравненная Августа?
Ответ был вполне очевиден. Прошедшие шестнадцать лет, несомненно, были для Августы едва ли не самым тяжким периодом ее жизни… Прохор даже не был уверен, а хочет ли он знать, как она провела эти мучительные годы…
Августа взяла полотенце и принялась осушать руки, тщательно вытирая свои длиннейшие пальцы. Пальцы ее тоже изменились: раньше были гладкими и точёными, а теперь приобрели грубоватую узловатость, а белая атласная кожа сделалась шероховатой…
— Что смотришь, Прохор? — спросила она слегка вызывающе. — Сильно я изменилась, правда? не нравлюсь больше я тебе?
Прохор вздрогнул, будто очнулся от сна.
— Ну что ты, Августа! — он даже всплеснул руками, будто услышал нечто богохульное. — Ты, конечно, сильно изменилась, но… ты всё равно красивая! А для меня ты не сравнима ни с кем…
— Ох, и льстец ты, Прохор, ну и льстец! — усмехнулась Августа, вешая полотенце на крючок. — Ладно… хоть и враньё, а слышать всё равно приятно. Ну что — в комнату проходить, что ли?
— Проходи, милая… проходи и садись там за стол, а хочешь — на кровать, чтобы помягче! — живо отвечал Прохор Михайлович. — Ты отдыхай с дороги, Августа… а я сейчас на стол накрою.
Августа прошла мимо него в комнату, даже не взглянув на хозяина. Она села за стол, а Прохор принялся хлопотать. Всё время, пока фотограф сновал от обеденного стола к кухонному и обратно, его гостья сидела неподвижно, подперев рукой голову и следя за Прохором мрачно горящими, как у волчицы, глазами.
Между тем на столе появились колбаса, хлеб, вчерашняя картошка, которую хозяин разогрел в сковороде на растопленном сале. Выставил Прохор на стол и две банки: одну с маринованными огурцами, другую с помидорами. Нашлось у него для нежданной гостьи и немного сливочного масла — и даже несолёного!..
Августа смотрела на нехитрое угощение равнодушно и отрешённо, словно совсем не испытывала голода.
— А у тебя там случайно мясца нет? — спросила она вдруг. — Человечьего, разумеется…
Прохор Михайлович резко выпрямился, как от внезапного удара. Затем медленно повернул голову и смерил женщину укоризненным взглядом.
— Ну зачем ты об этом… Августа? К сожалению, мяса у меня нет. Я ведь не ждал тебя сегодня и не приготовился… уж пожалуйста, прости…
— Ладно, прощаю, — она презрительно хмыкнула. — Ну тогда, может, хоть водка у тебя есть?
— Я вообще-то не пью, но водка у меня есть… для компрессов вот берегу. Хорошая добрая водка…
— Для компрессов… — хмуро отозвалась Августа. — Что ж, дело нужное! Ну, может быть, плеснёшь чуток, коли не жалко? Я сто лет уже хорошей водки не нюхала…
— Если не жалко? — обиженно заметил Прохор Михайлович. — Мне для тебя жизни не жалко, а ты про водку… Конечно, плесну, коли душе твоей угодно…
Фотограф тяжело поднялся, прошел к старому шкапчику, помнившему еще незабвенного Ивана Яковлевича, и, скрипнув дверцей, вынул из его недр непочатую бутылку «Столичной». Взял два гранёных стаканчика, вернулся к столу. Молча налил полный стакан для Августы, плеснул несколько капель себе. Присел напротив своей дорогой гостьи.
Августа взяла наполненный стакан и подняла его над столом. Стаканчик казался совсем крошечным в ее узловатых, но таких длинных, цепких и сильных пальцах с обломанными твёрдыми ногтями.
— Ну, давай за встречу, Прохор? — сказала она с улыбкой.
— За встречу, — сдержанно отозвался фотограф. — И пусть всё будет хорошо…
Они выпили. Прохор ощутил приятное тепло в теле и особенно в одеревеневших суставах. А бледное, с запавшими щеками лицо Августы сразу озарил слабый румянец…
- Ты ведь думал, поди, что меня и на свете больше нет, правда, Прохор? — спросила Августа, с хрустом закусывая маринованным огурцом.
— Нет, Августа… — тихо ответил Прохор. — Я был уверен, что ты жива. Сам не знаю, почему, но был в этом совершенно уверен… если бы было иначе, я сам уже давно бы умер. Хотя, конечно, трудно представить, как можно было уцелеть на пароме, который разбомбили фашистские самолеты… Я там хоть и не был, но мне многие говорили, какой кромешный там был ад! из тех, кто уплыл на пароме, не уцелел никто…
— Правильно, не уцелел никто… — задумчиво повторила Августа. — Только вот ведь какая штука, Прохор: не была я на этом пароме-то! Потому сама цела и невредима осталась…