В конце концов Антонина не выдержала: Галке оставалось учиться чуть больше года, и как повернется все дальше, не знал никто. Антонина все же решилась вновь поехать в село Подгорное…
…Самсониха словно бы очнулась. Приподняла голову, устремила на Антонину немигающий и пронизывающий взгляд. Женщина почувствовала, как пересыхает в горле, и страх сжимает сердце. Теперь она ждала слов колдуньи, как подсудимый ждет своего приговора.
- Ну вот зачем ты пришла? — тихо спросила Самсониха. — Разве я тогда не сказала тебе — больше не приходи? Разве не сказала? Не могу я помочь тебе! Даже если бы и хотела.
- Господи! — вскричала Антонина тяжким стоном. — Ну кто ж тогда мне поможет? Кто меня от смерти лютой защитит? Что ж мне теперь делать-то?..
- Не знаю я, что тебе делать, — пожала Самсониха могучими плечами. — Видит Бог, не знаю. Грех на тебе страшный… неискупаемый грех. Никто тебя от него не избавит. До конца его и неси.
- Да неужто?..Да что за грех-то такой? Кому я худо сделала-то?
- А ты… не помнишь? — Самсониха даже откинулась на стуле, и он жалобно скрипнул под ее могучим телом. — Не знаешь, кому? Так может — тебе напомнить?
- Не знаю… не знаю я, какой за мной грех! — рыдая и мотая головой, стенала Антонина. — видит Бог, не знаю, не ведаю…
- Ну так давай вспоминать, — зловеще сказала Самсониха. — У тебя дочка Галя есть… которую ты нынче боишься пуще смерти. А отцом ее кто был?
- Владимир… — прошептала Антонина.
- А до Владимира… был у тебя муж?
- А-а? — протянула Антонина, кинув на Самсониху взгляд, полный смятения.
- Был, спрашиваю?! — закричала Самсониха в голос.
- Был… — проскулила Антонина.
- Где он? — жестко спросила великанша.
Антонина завыла по-звериному, зарыдала, переходя на истошный бабий вой.
— Матушка-а! Это было так давно-о! Так неужто мне погибать теперь через то-о…
— Ну вот… Вижу, что вспомнила, — сухо сказала Самсониха. — Могу и дальше сказать-напомнить то, что в первый твой приход ко мне узрела… Сорок седьмой год… Зеленогорск… вокзал… оркестр военный… Дальше говорить надо?
— Не надо!не надо… — Антонина корчилась на столе, будто ее пытали каленым железом. — Ой, матушка!..Не погуби!..Помоги!..Спаси меня… До самой смерти грех тот замаливать буду-у!..Только спаси меня, от демона в дочкином образе только спаси-и!..Христом богом…
— Что? — воскликнула Самсониха, наклоняясь над ней. — Замаливать будешь? Грех замаливать будешь? Да перед кем же?..
— Перед Богом… Он милостив, Он простит, только спаси-и!..
— Да с чего ты взяла, дура безмозглая, что Он тебя простит-то? — гневно усмехнулась Самсониха. — Бог, Он тебе кто, добрый дедушка, что ли? Ты сопли распустишь, помолишься, да попросишь хорошенько, а там, глядишь, Он тебя и простит? И дальше грешить можно — так что ли? Это вас попы, видно, так учат… Не-е-т, моя милая! Все не так! Кто есть Господь? Порядок вселенский, вот кто! И у порядка этого законы есть непреложные! И если законы эти нарушить, то и жизнь твоя порушится, ясно? Ты закон тяготения знаешь? Из дому выходя, не в окно вылетаешь, а в дверь выходишь, ибо ведаешь: в окно полезешь, шею себе свернешь! По закону тяготения… И ты этот закон свято соблюдаешь! А есть еще законы Божеские! И если их не соблюдать — тоже шею себе свернешь! И никто не поможет… Так что не Господь тебя, сама же себя и наказываешь! Попрала закон Божеский, грех совершила тягчайший, все плоды греха твои! По воле своей поступала, никто не неволил! И неча на Бога теперь вину свою возлагать. Сама нарушила — вот тебе последствие! Дочкой твоей демоница завладела…! Вот и неси теперь грех свой до самого конца… А теперь уходи! Довольно я с тобой тут рас- сусоливала, а там люди добрые от меня помощи ждут …
— Матушка-а!.. — вновь завыла Антонина. — Родимая, милая!..Помоги, спаси-и!..
— Вон пошла! — закричала Самсониха так страшно, что Антонина с перепугу опрометью метнулась к двери, ибо ей показалось, что великанша хочет ее ударить, да так ударить, что только мокрое место останется.
— Больше не приходи! — крикнула Самсониха вслед. — А ну, стой! — Самсониха махнула ладонью по столу, и четыре красные купюры замелькали в воздухе, кружась и плавно опускаясь на пол горницы. — Деньги свои забирай! Не надо мне твоих поганых денег…