Если бы только можно было попасть на тот берег,пройти мимо холодной тени электростанции,увидеть птиц, которые таскают с подоконниковсерёжки и нательные крестики.Почувствовать, как ночью из реки выходит мрак.Знать, что утром он отступит назад.
* * *
Снега проходят, им не век лежать,и в полумраке мартовской порыстоят на кухнях женщины опятьи месяцы там варят, как сыры.
И тёплый дым, бесплотный, как душа,к далёкой поднимается звезде,и самый долгий месяц, не спеша,расходится кругами на воде.
Ведь каждый месяц знает свой шестоксреди ножей, коробок и весов;их имена длиннее, чем глотоктяжелой влаги женских голосов.
Их жёлтые тела легки, как блуд,как пение и плач календарей,и женщины на берег их несутдля беженцев, убийц и блатарей.
И солнце пастухов и рулевыхсвоим горячим делится добромс неяркой медью птиц береговыхи полусонных карпов серебром.
А женщинам так нужен мрак и дым,поскольку вспоминаются в ночисекреты, что передавали имгравёры, антиквары и ткачи,
поскольку, всё спаливши на огне,они не спят, настаивая яд,покуда ил лежит на глубинеи крыши над безмолвием стоят.
И чтобы месяц не темнел лицом,и был бы свет для каждого из них,растёт трава, что примет мертвецов,растёт трава, что вылечит живых.
* * *
Что делать со священниками?Они пасут свои церкви, словно скот,выпускают их на изумрудную траву, смотрят,как те тяжело ложатся в речной ил,прячась от июньского солнца.Ходят за своей паствой, выгоняя ее из чужойпшеницы, возвращают домой, туда, гдезагорается огонь вечерних дворов.Спят на мешках и книгах, слушая сонное дыхание животных,во сне вспоминая лица женщин, которые приходили ирассказывали о своих самых сокровенных грехах,просили совета, ожидали прощения.
Что он может тебе посоветовать?Всю свою жизнь он пасет эхо,ищет пастбища, ночует под чёрным небом.Можешь петь с ним вместе, можешьспать рядом с ним, накрывшись плащ-палаткой,можешь сушить на костре мокрую одежду,стирать в реке свои сорочки,которые он готов вывешивать в церкви, как плащаницы.
Что делать с атеистами?Они говорят – на самом деле я верю, верю во всё, чтобыло сказано, но никогда и ни за что, ни при каких обстоятельствах,ни разу в этом не признаюсь, потому что это моё дело,и касается оно лишь меня. И пусть он сто раз при этомобижается и угрожает, гневается и отводит взгляд на своем распятии,всё равно – куда он без меня? Что он будет делать один?Он должен бороться за моё присутствие,обречен сражаться за моё спасение,не может не считаться с моими сомнениями, с моейнепоследовательностью, с моей искренностью.
Что делать с тобой? Ты можешь петь вместе с нами,становиться с нами в круг, класть руки нам на плечи:мы едины в нашей вере,едины в нашей любви,в нашем одиночестве,в нашем разочаровании.
Так что же делать со всеми нами?Если бы у него было чуть больше времени,если бы ему не приходилось приглядывать за своей домашней церковью,если бы он не должен был ходить за ней, выгоняя её из жёлтых полей,у него было бы куда больше времени на нашигорести и наши знамения.
Любовь уничтожаетвсе наши представления о равновесии.Мы можем забываться и делать шаг в сторону,можем отказываться от того, что говорили,можем целовать ночь в чёрные губы –мы единственные, кого касался ночной огонь,мы единственные, кто верит,мы единственные, кто никогдав этом не признается.
Можешь говорить обо всём, что тебе снится,можешь говорить, можешь не бояться темноты:
всё равно кто-нибудь тебя услышит,всё равно никто тебе не поверит.
* * *
Город, в котором она укрылась,пылает знамёнами, лежит под заснеженными перевалами.Охотники выгоняют дичь из протестантских соборов,бирюзовые звёзды падают в озеро,убивая медлительных рыб.Ах, эти улицы, над которыми зависают канатоходцы,ах, как они балансируют за школьнымиокнами, вызывая всеобщий восторг,как уклоняются от озёрных чаек,что выхватывают у нее из рукзолотые невесомые чипсы.
Там, где мы с ней когда-то жили,у нас не было времени на созерцание и покой.Мы ударялись об острый камыш ночи,сбрасывали балласт в чёрную шахту лифта,чтобы продержаться в воздухе ещё одну ночь,ненавидя и не прощая,не принимая и не веря,гневно проживая лучшие днисвоей жизни.