Ночь будет звенеть от музыки в перепонкахнаших пальцев, комната будет наполняться светомиз принесённых словарей.Ведь всё заключается в уменииговорить на мёртвом языке нежности.
Свет состоит из тьмыи зависит только от нас.
* * *
И потому, что эту дорогу нам класть до конца, напрягая жилы,и потому, что она не последняя, хоть сколько их там за плечами,мы воспеваем работу, что на классы нас поделила,мы воспеваем умерших, оставивших нам молчание.
Мы строим эту дорогу между далекими городами,под белым снегом, в слепую жару и в ливень, зимой и летом,перекликаемся в тумане сильными голосамии не экономим вообще на ненависти и сигаретах.
Ибо каждая наша дорога – бессоница, радость, истома,и каждая остановка – тишина на душе уставшей,потому что мы всегда знаем, кто нас дожидается дома,знаем, что значит преданность и безвозвратность наша.
Каждому здесь будет что рассказать после смерти,хотя ни один из нас в нее и не верит даже.Куртки наши подшиты солнечной круговертью.Сердце есть у меня – оно, если надо, подскажет.
Голос есть у меня – я сумею договориться,и будет эта дорога легка, если я чего-нибудь стою,тёплый месяц над ней молча смотрит на наши лица,и его, как только захочешь, можно коснуться рукою.
И потому мы строим эту дорогу из тишины и глины,тянем её, как нитку, к небесному изголовью,между голосом и молчанием, между пропастью и вершиной,между светом и тьмой, забвением и любовью.
* * *
Пять лет вахты, пять лет работы,горячие вены, чёрная сгоревшая кожа.Когда я вернусь, я не стану травить анекдоты,а расскажу о серьёзных вещах друзьям и прохожим.
Я расскажу о далеких городах и странах,о сезонных бригадах наёмных чернорабочих,с которыми мы поднимали стены в чужих кварталах,как поднимают на ноги бойцов полуобморочных.
Я расскажу, как нас будили на работу сирены,как мы спали в костелах под архангельскою трубою,и кресты на крышах костёлов были чуткими, как антенны,так что нам было слышно, о чём святые болтают между собою.
И кто из нас какой крови – никого и не волновало.Небеса только разные над нами горели и меркли.Мы строили на Западе госпитали и вокзалы,мы строили на Востоке тюрьмы и церкви.
Я знаю, почём настоящий труд, когда только в смерти роздых.Я знаю, что апельсином пахнет любое сердце.И пока мы работаем и тянемся в летний воздух,как растения тёплые, нам есть на что опереться.
Я расскажу, что Господь однажды встал между намии перессорил наши цеха и бригады,разделил нас наречиями, цветом кожи и именами,вынудив нас отныне строить уличные баррикады.
Потому вода в его дароносицах стала теперь солёной.И в его золотых церквях бьют поклоны ирландцы с лемками.И моя любовь, забытая мной в сквотах ночных Вавилонаплачет по мне, пользуясь всеми своимиязыками и диалектами.
И потом я скажу – вернемся мы обязательно,и почувствуют руки строительной кладки пение.Нас, повстанцев, чернорабочих всех стран, мечтателей,разделяют лишь наши страхи и наши работодатели.Соединяют наснаша ненависть и наше терпение.
* * *
Всегда возвращаться на эти холмы и реки цвета черники,где мытари и охранники у ворот городских стоят.У евангелистов в церквях здесь такие тёмные лики,словно целыми днями на солнце собирают они виноград.
Мужчины здесь носят на себе столько жёлтого золота,что смерти уже тяжело их забирать с собой.А женщин ночная тоска грызет, одурев от голода,и они подводят глаза краскою голубой.
И таким опасным ремёслам учатся здешние дети,что становятся безработными, пьющими во дворах.С радостью на войну уходят подростки эти,и тела погибших героев тонут в живых цветах.
Тяжёлые фуры с Юга привозят в город заразу.Подсчитывают убытки нищие у пруда.И всё, что мне остается, целую жизнь, раз за разом,обо всех вспоминая, всегда возвращаться сюда.
Говорить себе:вот и осень, и год на девятом месяце.Вот пылятся знамёна деревьев, листьями прозвеня.Вот её темный дом, вот её окна светятся.Может быть, она ждёт.Может быть, даже меня.
~ 104 ~