– Вы что, переезжаете? – перебил его Марио.
– Я в палате, – жёстко ответил Коля.
Марио испугался. А Коля продолжил:
– Меня прямо со свадьбы забрали. Ночью. Даже переодеться не во что. Давай, Маричек, давай, – давил на племянника холодно, – двигайся, двигайся.
Нервность его передалась Марио. Коля любил напрячь, любил держать всё под контролем, плёл систему семейных отношений, как липкую паутину, и страшно обижался, если кому-то случалось вырваться из его нежных цепких объятий. Много говорил о родных, говорил в общем хорошо, но относился к ним, как к должникам.
Жил Коля в двухэтажном здании неподалёку, ему принадлежал весь первый этаж. Здание стояло в глубине двора, с улицы его почти не было видно. Стены пропускали сырость, балконы провисали, потолок мог давно обвалиться, чудом держался на каких-то невидимых креплениях и опорах. По комнатам Коля умело расставлял вёдра и кастрюли, будто хитроумные ловушки, в которые пытался поймать драгоценные дождевые капли. В советские годы в здании жили четыре семьи. Колина семья занимала две комнаты на первом этаже, рядом с ними жили Павловы: Павлов-отец, инженер, Павлова-мать, тоже инженер, и их дочка – истеричка и интриганка. Наверху, прямо над ними, жил Шалва Шотаевич – грузинского рода, начальник цеха на Шевченко, одинокий джигит с кучей связей. В другом углу на том же этаже жили старые большевики, Коля их различать так и не научился. Возможно, они просто хорошо конспирировались. В начале девяностых Павловы оказались евреями и выехали. Квартиру за копейки продали Коле. Большевиков становилось всё меньше. В конце концов осталась какая-то старушка. Чувствовала себя не лучшим образом. Иногда, увидев себя в зеркале, пугалась. Коля её подкармливал. Шалва тоже выехал. Но квартиру не продал. Время от времени, раз в два года, прилетал откуда-то из Гамбурга, работал там в порту. Проветривал комнаты, сидел вечерами с Колей, рассказывал про свою новую жизнь, не жаловался, хотя Коля всё равно его утешал. Квартиру Шалва продавать отказывался, непонятно почему, будто держал в запасе вариант отступления, иллюзию того, что всё можно вернуть, что снова всё станет хорошо. К тому времени Коля остался один: родители умерли, сёстры – Зина и Марина – вышли замуж, народили, развелись, но возвращаться в семейное гнездо не спешили. Марина воспитывала Марио и работала на брата. Зина жила возле моря, приезжала редко. Марио видел в этом семейное проклятие: мама его вышла замуж, но неудачно. И тётя Зина вышла замуж, и тоже неудачно. Коля прятал в холодильнике большие суммы денег, держал в коридорах привезённые оптовиками овощи, спал на двухместном диване, раскинувшись и забывшись. С женщинами ему не везло, им с ним – тоже. У Коли была оливкового цвета кожа, узкие глаза, недоверчивый тяжёлый взгляд, невыразительная улыбка, жёлтые зубы старого уличного пса, слабые лёгкие и заплывшее жиром сердце. Завтраки себе Коля готовил сам. Всё так или иначе должно было закончиться поджелудочной.
Марио нашёл ключ, открыл двери, прошел по коридору, попал в обжитые Колей комнаты. В помещении горой лежала зелень и стояла столбом пыль, резковато отдавало лекарствами, приглушённо – горелой едой. В первой комнате над столом висела новая модная люстра с несколькими светильниками. Светил, между тем, лишь один. В углу стояли две стиральные машины. Обе не работали. В следующей комнате стояли шкафы с новой фирменной одеждой и старыми детскими книгами. На полу лежали ковры, густо обсыпанные чипсами. Дальше Марио наткнулся на не подсоединённый провод кабельного и не выключенный удлинитель с тостером на конце. Коля любил хай-тек, но имел проблемы с проводкой. Комнату укутывал мрак от закрытых жалюзи, воздух впитал в себя столько запахов и устоявшегося тепла, что Марио не выдержал и открыл окно. Достал пакет, начал собирать вещи. Покопавшись, нашёл термос, полотенца, бельё. Вспомнил про зубную щётку. Ванная находилась в другом конце здания. Он прошёл через комнату с двумя телевизорами (один показывал, на втором был звук), миновал чуланчик, где Коля держал швабры и охотничье ружьё, прошёл через проходную комнату, выводившую непосредственно на просторную запущенную кухню, в углу которой, отгороженная китайской цветной ширмой, стояла установленная на четырёх кирпичах большая модная ванна. Колину кухню он любил, тут всегда можно было найти что-нибудь интересное – если не в холодильнике, что время от времени выключался сам по себе, то в старом бабушкином столе, где Коля держал сладости и снотворное. А еще тут стояли чемоданы с журналами, бумажные коробки с Колиными носками и пакеты из супермаркетов. Окно было занавешено тяжёлым бархатом, похожим на флаг, это делало беспорядок таинственным, и Марио вошёл сюда, полный предчувствий – тайн и загадок. А войдя, понял: в ванне, повернувшись к Марио спиной, стояла юная незнакомка и безуспешно пыталась разобраться с горячей водой. Ширма была чуть отодвинута, незнакомка гостей, похоже, не ждала. Марио замер, сделал полшага назад, отступая за двери, и снова посмотрел. Свет пробивался сквозь дыры в бархате, выхватывая из сумерек цвета и оттенки. На холодильнике играло радио, крутили что-то надрывное, два хриплых женских голоса жаловались на тяжёлую судьбу девушки из небольшого портового городка, рано познавшей печаль и разочарование. Незнакомка в ванне даже не услышала, что кто-то вошел, стояла на цыпочках, пытаясь дотянуться до никелированной итальянской насадки, перемотанной Колей синей изоляционной лентой, и покачивалась, слушая грустных женщин, как будто в песне пелось о ней самой. В городе, где я жила, – завела первая женщина, – не было никаких развлечений, лишь ежедневное бухалово и вечный трах в парке культуры, белые дымы заводов, черные глаза рабочих и злодейские малины за ночным лиманом. Да-да, – подпевала ей другая женщина, – никаких аттракционов, только южное вино и любовь под выгоревшей накипью зелени, и черные глаза молотобойцев, и свежая малина воскресных базаров. Марио выглядывал, стараясь лучше разглядеть незнакомку. Была она невысокой и тонкой, с длинными тёмными волосами, тяжёлыми от воды, приподнималась на пальцах, напрягая мышцы, но всё равно никак не могла достать, только горько покачивалась, делая и без того не очень весёлую песню совсем безнадёжной. Все в городке считали меня курвой, – плакала первая женщина в радио, – все презирали меня за крашеные волосы, за золотую цепочку на беззащитной шее, и каждый фраер старался залезть под юбку, коснуться моего бедра в темноте кинозала. Да-да, – подтягивала вторая, – чёрные нитки в её волосах тонко светились в темноте кинозала, и расстроенные мужчины провожали её поздними часами, оливковыми вечерами, мечтательно засматриваясь, как тёплой бронзой отсвечивает её кожа. Но они любили её, – добавляла вторая женщина, как что-то очень важное, – за её легкомысленность и беззаботность. Марио слушал и смотрел. Икры у незнакомки стройные и невесомые, бёдра – мягкие, кожа – тёмная, такая, словно она много работала на виноградниках, много ходила под солнцем, не прячась от ветра и дождя. А первая женщина продолжала: как-то я встретила его на праздничной площади нашего городка. Был он настоящим гангстером, обчищал лохов в трамваях, никогда не расставался со своей финкой, перестрелки, притоны, все дела, и ему одному отдала я сердце, такая вот любовь. Но он покинул меня, пошёл по этапу, оставив меня лицом к лицу с жестокой реальностью. Любовь-любовь, – подхватывала вторая, – делала праздничными её дни, когда с утра она выбегала на площадь, и мужчины бились на ножах за право купить ей букет полевых цветов. И только один открыл её сердце – радостное, как велосипедный замок, и вынул оттуда тайную пружину, лишив её голоса, забрав её радость. И где он теперь, какими трамваями добирается сейчас домой, почему не придёт и не заберет её? Она перекинула волосы себе на груди, и Марио рассмотрел несколько едва заметных родинок на её спине, разглядел её нежные позвонки, остро выступавшие из-под кожи, как озёрные камни, выдаваясь наружу, неся на себе её пушиный вес, разглядел её совсем детские лопатки, не мог отвести от них глаз, заворожённо глядя, как они перекатываются, как замирают, разглядел её ключицы, её шею. И с тех пор, – напомнила о себе первая, печальная женщина, – я прихожу каждый вечер в этот бар, крышуемый мусарнёй, и продаю свою любовь грузчикам и почтальонам – всем, кто соглашается заплатить за неё хоть что-то. Однако ничто в этой жизни не даётся просто так, за всё надо платить. И оплачивая сладкую любовь, мы обыкновенно взамен получаем одни лишь следы на воде, одну лишь голубую краску, размазанную по лицу. И оплакивая любовь, – тут-таки поддержала её другая, – мы платим благодарностью всем почтальонам, которые не приносят нам плохих новостей. За всё нужно платить, за каждый вечер и за каждую ночь, и наши слёзы всего лишь синяя краска воздуха, голубые следы на воде, золото нашей радости, серебро нашего молчания. Песня враз оборвалась, холодильник дёрнулся и замер, незнакомка резко повернулась и посмотрела ему в глаза.