Ну да, стресс, – говорил он в первый вечер молодому, которому в сумерках становилось особенно печально, и он начинал жаловаться Юре на судьбу. – Стресс – это когда ты играешь на электрогитаре, а в зале нет электричества. Привыкли мы на всё жаловаться, расслабились, стали сдавать. Даже не знаем, из чего на самом деле состоят наши внутренние органы. А вникнешь в это дело – а там такое зло, что и не знаешь, правда ли нужно его лечить. Ещё вылечишь, чего доброго.
Ночью за ним зашла сестричка, Алла. Вызвала в коридор, долго шептала при лунном свете. Оставила номер своего телефона, побежала домой. Юра вернулся в палату, достал мобильник. Вспомнил про Чёрного, спрятал. Лежал, мечтательно глядя за окно. Нормально, думал, пересижу месяц, дальше будет видно. Больницы он любил – в больницах чисто. Дома у него так чисто никогда не было. За последние лет двадцать он лежал с двумя ножевыми ранениями, с ожогом, с почками, с разными воспалениями. Уже не говоря о наркологии. Поэтому никакой паники не ощущал: ещё один кирпич в стену, думал, ещё один труп в реку. Немного давили годы, немного трясло после последних утренних капельниц, легко накатывал сон, смешивая запахи листьев и казённых простыней. На соседней койке лежал доходяга. Дыхание его замедлялось, будто река в низине. Впереди у него было ещё два дня жизни, куча времени, уйма печали.
Это было в первую ночь, а через три дня, как только мертвеца вынесли и постель за ним перестелили, в палату подселили новенького. Что за физрук? – подумал Юра, разглядывая прибывшего. Был это мужчина в годах, в старой, хотя и аккуратно ношеной и починенной одежде. Носил хлопковый застиранно-голубого цвета спортивный костюм с белыми тонкими лампасами. Празднично поблёскивали остроносые лакированные туфли. Впечатление, однако, производил приятное. Может, приветливой толстогубой улыбкой, может, большим клоунским носом, а может, ещё и остатками волос, лихо рассекавшими жёлтый череп. В руках держал два раздутых пакета Хьюго Босс. Пакеты запихал под кровать, огляделся, с ходу определил, кто тут за главного. Кивнул молодому, подсел на кровать к Юре, заговорщически кивнул в сторону Санька, как бы сочувствуя, что, мол, заёбывает напарник? Юра дипломатично отложил «Национальную географию», давая знать: давай, говори, если есть что. Новенький представился Валерой и говорил, заглядывая Юре в лицо, чтобы ничего из того, что он говорит, не осталось без внимания. Глаза у него были под цвет костюма – такие же застиранные, такие же голубые. Постоянно слезились, будто он на что-то жаловался.
– Как тут? – спросил. – Жить можно?
– Можно, – ответил Юра. – Если недолго.
– Долго и не нужно, – согласился с ним Валера. – Долго лечат только психов – им на работу не надо. Я всю жизнь с психами, – неожиданно признался Валера. – Я в цирке работаю, – объяснил.