Ночью он дождался, пока все заснут, нашёл сестричку, спавшую на раскладушке в ординаторской, остался с ней. Та от волнения даже не знала, что говорить, лишь запретила с ней целоваться. А больше не запрещала ничего, только пыталась делать всё тихо, чтобы не разбудить доходяг корабельным скрипом раскладушки. Волосы её, жёлтые и солнечные, были такие длинные, что в разных местах пахли по-разному – то горячим ветром, то тёмной речной водой. Горло её казалось нежным и давно простуженным. Была она сдержанной и уставшей. Сон делает нас сильными, думал Юра, засыпая, и беспомощными, добавлял, слушая её дыхание.
Окна выходили в тень деревьев, ветки касались подоконников, улавливая и преломляя солнечные лучи. Время от времени залетали осы, однако, учуяв запах хлорки и смерти, висевший в коридорах, не задерживались и вылетали на улицу, попадая в густую паутину июля. Где-то к десяти во двор вкатывался милицейский автомобиль. Из него патруль выводил Артёма – весёлого дезертира, пойманного два месяца назад. Теперь его каждое утро привозили из СИЗО на процедуры, и Артём неприкрыто радовался ежедневной возможности отправляться в исполненное приключений путешествие в компании с ленивыми ментами. Здоровался с Юрой, выкрикивал что-то зажигательное сестричкам, огрызался на патрульных, вёл себя так, будто всю жизнь мечтал полежать в диспансере, а тут неожиданно его мечта исполнилась.
С утра к Юре пришли друзья, ждали у фонтана, с местными не разговаривали. Когда Юра вышел, начали рассказывать. Один из них, Жора, работавший в круглосуточной аптеке, как человек из мира медицины, держался более уверенно, хватался за Юрину сорочку длинными цепкими пальцами, склонялся ему прямо к уху, нашёптывал, мол, Чёрный тебя ищет, пробивает по знакомым. Приходил к отцу. И что старик? – заинтересовался Юра. Выгнал его, – ответил Жора. Правильно сделал, – порадовался Юра. Ладно, – сказал, – идите, без трёпа только. В палате Валера всё выпытывал его про Аллу, требовал подробностей, выражал поддержку, предлагал помощь. Молодой в конце концов не выдержал и, грохнув дверью, исчез в коридоре. Всё, не заводись, – строго сказал Юра циркачу, а сам подумал, что с молодым происходят неприятные вещи. Похоже, сестричка ему нравилась. Она тут, похоже, всем нравилась. Но молодой от неё просто терял дар речи, Юра это хорошо видел. Когда она заходила в палату, он краснел и молчал. Смотрел на её волосы, на подстриженные ногти, замечал, конечно, шрам на запястье, обращал внимание, вне всякого сомнения, на усталое лицо, на золотой медальон и отсутствие обручального кольца, на высокие каблуки и громкий смех. Она вообще всё время смеялась, будто радовалась ходу лечебного процесса. Смеялась, показывая острые зубы. Под такими зубами хотелось умереть, и выдыхал молодой лишь тогда, когда она выходила. Молодой должен был бы его ненавидеть, подумал Юра. Так и есть, наверное, да. Вспомнил, как ненавидел в детстве своего старика, когда у того заводились новые подружки, как раздражался, приходя поздно домой и находя на полу их вещи, чулки и свитера, вытертые джинсы, яркие платья. Они пахли взрослым женским телом, Юра хватал их, ощущая их тёплую лёгкость, и, не говоря ни слова, забрасывал своему старику в комнату. Тот злился, ругался, но сделать уже ничего не мог – рано или поздно наступает такое время, когда каждый мальчик может приставить нож к отцовскому горлу. Вопрос лишь в том, что делать дальше.
Валера тем временем снова взялся за своё. Дождавшись, когда молодой молча залез на кровать и отвернулся к стене, продолжил свои байки. Цирк, говорил он, дал мне всё. Работу, образование, любовь. Цирк научил меня нежному отношению к детям и уважительному – к старшим. Ты, как Маугли, говоришь, – перебил его Юра, но старого циркача было не сбить, он лишь улыбнулся всеми своими морщинами и начал рассказывать о цирковых династиях, о славных традициях и фамильных рецептах нанесения клоунского грима, передаваемых от отца к старшему сыну, живописал страсти, бушевавшие в гримёрках, раскрывал кровавые тайны и делился секретами заговоров, говорил и говорил, даже во время обхода не умолкал, рассказывал Алле про свою первую жену, показывал врачу фото своих дочек, предлагал на одной из них жениться, а когда выяснилось, что она уже давно замужем, намекнул, что всё можно решить – была бы добрая воля!