Все замерли, не зная, что делать. Врач придерживал за плечо Аллу, мама растерянно стояла посреди комнаты и хотела заплакать, однако не смогла – разучилась за сорок лет педагогической деятельности. А молодой смотрел на всех с ненавистью и отчаянием и уже подбирал слова для новых проклятий, когда вдруг Юра его перебил.
– Ну, ты, – сказал, – клоун. Чего на мать кричишь?
– А тебе что? – окрысился молодой, увидев наконец перед собой противника.
– Рот закрой, – посоветовал Юра.
– Сам закрой, – молодой решил не отступать.
Юра резко и сильно залепил ему ладонью. Молодой от неожиданности не удержался, упал на кровать, прямо на конфеты с таблетками, тут же остервенело вскочил, бросился было к Юре, но натолкнулся на его взгляд и остановился в нерешительности. Повернулся, выскочил в коридор. Мама побежала за ним. Врач подождал, вышел следом. Алла посмотрела на Юру суровым взглядом и покатила свой возок. Валера увидел возле себя, на одеяле, кусок печенья. Поднял. Юбилейное, – сказал, прожевавши.
Она попробовала его не впустить. Сказала, давай завтра поговорим. Уже поздно, сказала взволнованно, придерживая двери ординаторской, разбудишь всех, иди. Чёрта с два, не соглашался Юра, нежно, но настойчиво ломая двери. Наконец она отступила.
– Ну, всё, – сказал он, – ты показала характер, я увидел. Для чего двери держала?
– Ты же не знаешь, – ответила она, – когда отсюда выйдешь. И выйдешь ли вообще. Правда ведь? Для чего тогда всё это начинать?
– Как это не знаю? – не согласился Юра. – Ещё бы мне не знать. Ясно, что выйду. Завтра и выйду. Тоже мне проблема. Вот когда мне аппендицит вырезали, и врачи забыли меня на столе, потому что это как раз на Пасху было – вот тогда я правда засомневался, что выйду.
– Ладно, – перебила она, – не заливай, забыли. Ты зачем молодому ввалил?
– Чтоб школу не пропускал, – ответил Юра. – Как там твой отчим? – спросил.
– Нормально. – ответила она. – Скоро будут собирать урожай. Переживает.
– Ну, правильно, – согласился Юра. – Чего ещё и переживать. Живет, разговаривает с деревьями.
Когда я так в последний раз разговаривал с женщиной? – думал он уже после того, как она заснула, а он сидел, бережно положив её ноги себе на колени. – Особенно ночью, когда? Разве с диспетчершами такси. А так, чтобы сидеть рядом, касаться её стоп, согревать ладонями её икры – даже не припомню. Сидел, прислонившись головой к стене. Она быстро заснула, держала какое-то время его за руку, потом отпустила, он поднялся и подошёл к окну, смотрел на тёмный двор, освещённый фонарями, тихий и пустой. Когда вернулся, она спала. Осторожно сел, опёршись о стену, она сквозь сон снова схватила его руку и снова отпустила. Юра почему-то вспомнил ту зиму, особенно долгую и тяжёлую, когда в доме оставался один чёрный чай, а обо всём остальном можно было и не мечтать. Они и не мечтали: жизнь казалась простой и бесконечной, он был совсем молодой, и кости у него тогда были не такие перебитые, и сердце – не такое изношенное. Алёна легко переносила их бедность, ничего, говорила, будешь собирать полные стадионы – обязательно заработаешь. Можно подождать. Они неделями скитались по квартирам знакомых, ночевали на полу, пили на зимних крышах. Золотое время, думал Юра теперь. Всё только начиналось, всё шло им в руки, и лишь их легкомыслие и наплевательство не позволяли им прямо тогда вытрясти из мира то, что им принадлежало по праву. А нужно было вытрясти, сожалел Юра, нужно было выбить от жизни всё до последней копейки. Кто же знал, что всё так безнадёжно изменится, что всё так быстро пройдёт. В начале марта Алёна подхватила воспаление лёгких и надолго слегла. Деньги быстро закончились. Взять их было негде. Лекарств в доме не было, еда закончилась. Все друзья и знакомые, с которыми они до этого водили бесконечные весёлые хороводы, внезапно куда-то исчезли. Рассосались в ледяных сиреневых сумерках. Алёне становилось всё хуже, она уже несколько дней почти не вставала с кровати, лежала, накинув на себя все имевшиеся в доме одеяла и куртки. Он сидел рядом с ней и держал её за руку, прямо как сейчас, вот тут, держал и чувствовал, как закипает её тело, как жар блуждает под её кожей, как огонь выжигает её изнутри Она не жаловалась, только просила не отпускать, держать её. Он и держал, пока ей не стало лучше. Куда это всё потом исчезло? Как обо всём этом можно было забыть, как можно было всё это растерять? Он вспомнил, как в последний раз с ней виделся – года два назад, передавал что-то для Машки, потом жалел, что вообще на всё это решился – чёрный, истощённый взгляд, усталость и отчаяние, беззащитная оголённая шея, ледяные пальцы. В ушах у неё не было серёжек, на руке не было часов. Не о чем говорить, не о чем спрашивать. Нас убивает слабость, которую мы носим в себе, лишиться которой нам так жаль. Она выедает нас изнутри, как вирус, она не даёт нам принимать правильные решения, держаться за близких нам людей, она делает нас обречёнными, хотя на самом деле мы не такие. Юра почувствовал, что засыпает. Хорошо, что не пришлось ломать двери, – подумал.