Через неделю она переехала ко мне. Вещей не взяла, сказала, что вообще не уверена, получится ли у нас что-то. У нас получилось. Но через пару недель она устроила грандиозный скандал. Всё как обычно – огонь вспыхнул ниоткуда, но сожрал всё, сжигая наши воспоминания, как корабли в порту. Она долго кричала и обижалась. Я тоже обижался, но скорее на себя. Уходя, она сказала, что сменит номер телефона, чтобы я не звонил. Я просил не делать этого, пообещал не звонить. Но вечером позвонил, проверил. Она на самом деле сменила номер. Ну и хорошо, думал я, продолжая злиться на самого себя, хорошо, что всё произошло так быстро, хорошо, что не было всей этой тягомотины с выяснением отношений. Очень хорошо, думал я, очень хорошо. Хотя что в этом хорошего, если подумать?
Через месяц она вернулась. А зимой снова ушла. В этот раз попросила дать время на раздумья. В часы раздумий неожиданно вышла замуж. Со мной, ясное дело, отношений не прерывала. Я начал ревновать её к её мужу. Для чего он тебе? – спрашивал. – Для чего ты его держишь? Ты же просто мучаешь его. Она соглашалась, но, ясное дело, развестись с ним не могла. Да он бы и сам не ушёл. Я хотел с ним поговорить. Она запрещала, устраивала истерики, говорила, что покончит с собой, если он обо мне узнает. Ясное дело, обещала, что всё уладит, что всё будет хорошо. Весной развелась. Для чего ты вообще выходила за него? – спрашивал я. Она объясняла, говорила что-то про долги, которые нужно возвращать тем, кто нас любит, про любовь, что движет всеми нами, про оплату и счета, про честность и справедливость. Я понимал, что она и дальше будет с ним видеться, мне об этом, ясное дело, не говоря. Так началось лето. В июне она сказала, что забеременела. Ясное дело, что не от меня. Ясное дело, что не от него.
Боб
«Америка представляется мне страной действительно безграничных и равных возможностей, – сообщал Боб Кошкин, отправляя родным и близким короткие, но глубокомысленные электронные письма. – Основу этого равенства я вижу в надёжности конституционных норм и устойчивости демократических институтов. Я верю в жизнеспособность и гибкость американской либеральной системы, вижу будущее за выработанными ею принципами взаимодействия большого капитала с государственными механизмами финансового регулирования. Единственное, что вызывает у меня определённую озабоченность, нет, не озабоченность: единственное, что меня по-настоящему убивает, – это невероятное количество здесь негров».
Два месяца назад, в начале лета, он высадился в аэропорту Джона Кеннеди и решительно двинул к выходу, чувствуя себя так, как, наверно, чувствовал в своё время Колумб: болтанка ещё не отпустила, мысль об океане вызывала спазмы, зато под ногами лежала Америка, и пришло время браться за её покорение и окультуривание. Добравшись до города, Боб позвонил старому однокласснику, что уже с добрый десяток лет топтал тротуары Ист-Виллиджа. Одноклассник прибыл на встречу через полчаса в одном банном халате. На Бобе была надета ковбойская шляпа с изображёнными по кругу карпатскими оленями, лёгкий пиджак и яркие, павлиньих расцветок шорты. По шортам одноклассник и узнал его. Обнялись, даже расцеловались. Со стороны были похожи на пару трансвеститов, что встретились после долгой разлуки. При этом трансвестит в шортах встрече радовался, а трансвестит в банном халате хотел бы максимально её отсрочить. Домой к себе одноклассник Боба не повёл. Сели у китайцев, заказали чай. Боб рассчитывал, что за него заплатят, одноклассник понимал, что таки придётся. Боб достал из отцовского кожаного чемодана, облепленного гэдээровскими наклейками с нежными женскими головами, сувенирную тарелку. Почему-то с видами Крыма. Это тебе, – сказал. Одноклассник поблагодарил, расплылся, увидев Ай-Петри. О, – сказал, – я в Ялте впервые триппер подхватил. На тренировочных сборах. Боб смутился. Забрать? – кивнул на подарок. Нет-нет, – запротестовал одноклассник, – это по-своему приятные воспоминания.
«Память, – отмечал потом в своих сообщениях Боб, – способна примирять в нашем воображении вещи, на первый взгляд несовместимые и противоположные по своему логическому содержанию. Иногда я думаю: из каких печальных эпизодов складывается наше сознание, из каких горестных случаев! Может, именно всеохватность памяти и бесповоротность воспоминаний и надоумили человечество изобрести спорт, искусство и анестезию».